Исследования https://soznanienauka.ru ru Mon, 29 Dec 2025 08:57:32 +0300 Слишком щедро https://soznanienauka.ru/news/1 https://soznanienauka.ru/news/1?amp=true Fri, 28 Nov 2025 20:35:00 +0300 Наталья Перминова Мотивация Новое исследование показало, почему люди отказываются от щедрых предложений

Слишком щедро

Всегда ли чем больше денег — тем лучше? Традиционные экономические модели строятся на том, что деньги — это стимул с постоянным ростом. Но недавнее исследование показывает, что люди склонны отказываться от слишком щедрых предложений, ожидая наличие скрытых «фантомных» издержек.
Исследование, проведенное Эндрю Вонашем с коллегами рассматривает феномен, когда люди отказываются от выгодных предложений или дополнительных денег, т. к. рассматривают такие предложения как несущие дополнительные «фантомные» издержки. Авторы провели 10 экспериментов в США и Иране, с участием 4 205 человек. Результаты исследования опубликованы в журнале Personality and Social Psychology Bulletin.
Эксперименты моделировали несколько ситуаций:
Незнакомец предлагал участнику деньги за рядовое действие, не давая дополнительных объяснений — придержать дверь, съесть печенье или пройтись по определенной дорожке в парке.
Работодатель предлагал участнику заработную плату, превосходящую обычную ставку от 2 до 20 раз. Например, в Иране предлагали 100 000 туманов за работу на стройке, которая стоит 5 000 туманов.
Продавец продавал товар гораздо дешевле средней стоимости.
Логичное предположение в теории, что продавец хочет продать дороже, а покупатель купить дешевле на практике сталкивается с ограничением — человек, получивший очень щедрое предложение, менее охотно соглашается на сделку. В каждом из экспериментов исследователи неизменно находили подтверждение выдвинутой гипотезе: чем выше или нелогичнее было вознаграждение, тем быстрее испытуемые отказывались от сделки. Люди с повышенной тревожностью отказывались от сделки быстрее участников с нормальным уровнем тревоги. Авторы исследования предполагают, что этот эффект возникает из-за предполагаемых скрытых издержек, возможных недостатков, объясняющих неожиданную щедрость. Даже если на самом деле скрытых издержек нет, люди думают, что они могут быть. И такое поведение может считаться разумным с экономической точки зрения: стремясь что-то купить, люди не просто думают о максимальной выгоде, но вынуждены учитывать широкие межличностные аспекты — попытки обмануть или использовать друг друга.
Ещё одним фактором, влияющим на результат, было психологическое удовлетворение от сделки. Несмотря на то, что дополнительные деньги увеличивают экономическую ценность, они могут привести к снижению психологической ценности сделки, если она порождает слишком много «фантомных» издержек. Люди начинают переживать и представлять ужасные картины того, что может скрываться за щедрым предложением.
Во всех экспериментах люди были склонны искать скрытые мотивы за щедростью, что уменьшало вероятность принятия предложений, если не обнаруживалось приемлемое объяснение щедрости. Например, в модификации эксперимента с печеньем, незнакомец говорил, что они с друзьями купили слишком много и он готов бесплатно отдать остатки (давал разумное объяснение и не предлагал денег за это действие). Вонаш с коллегами выделили 3 критерия для возникновения фантомных издержек: присутствие нормы личной заинтересованности, нарушение этой нормы заинтересованности одной из сторон и отсутствие другой существенной причины, объясняющей, почему норма была нарушена.
Проведенные эксперименты исследования дают простую, но исчерпывающую причину, когда и почему предложение денег может иметь неприятные последствия, потому что люди делают выводы о фантомных затратах, которые перевешивают их желание получить выгоду. Стандартная экономическая модель предполагает, что люди принимают решения, основываясь на стоимости обмена, выбирая большую выгоду для себя. Однако вместо этого люди принимают эти решения, основываясь на психологической ценности вариантов, а фантомные издержки могут означать, что денежная и психологическая ценность движутся в противоположных направлениях.
]]> Под давлением https://soznanienauka.ru/news/2 https://soznanienauka.ru/news/2?amp=true Fri, 28 Nov 2025 21:06:00 +0300 Наталья Перминова Организационная психология ИИ на работе повышает стресс? Ученые нашли ответ в соцсетях

Под давлением

Ученые из австралийских университетов Дикин и Кертин выяснили, как искусственный интеллект на рабочем месте влияет на наше психологическое состояние. Проанализировав обсуждения в социальных сетях, они пришли к ввыоду: ключевую роль играет не сам факт работы с ИИ, а то, насколько мы можем контролировать его действия. Это открытие помогает понять, как сделать тандем человека и машины продуктивным и нетоксичным.

Долгое время основной моделью для изучения рабочего стресса была теория «требования-контроль». Суть ее проста: чем выше нагрузка и чем меньше у сотрудника возможностей влиять на процесс, тем сильнее стресс. С массовым внедрением ИИ в рабочие процессы возник вопрос: применимо ли это правило к взаимодействию с «цифровыми коллегами»? Было неясно, воспринимаем ли мы ИИ как бездушный инструмент, который лишь увеличивает наши требования, или как партнера, которому можно делегировать часть контроля.

Чтобы найти ответ, исследователи применили не совсем обычный метод. Вместо опросов в отдельных компаниях они обратились к глобальному опыту — постам и комментариям в социальных сетях. Команда проанализировала огромный массив данных, где люди со всего мира делились своим реальным опытом работы с искусственным интеллектом. Используя методы текстового анализа, ученые искали связь между жалобами на стресс и описаниями рабочих процессов с участием ИИ, обращая особое внимание на то, кто или что принимает решения — человек или программа.

Главный результат подтвердил классическую теорию в новых условиях. Оказалось, что стресс у сотрудников возникает в двух крайних случаях: когда ИИ полностью забирает на себя управление, оставляя человеку роль пассивного наблюдателя, и когда система требует от человека постоянного надзора и ручного вмешательства. Иными словами, и тотальный контроль со стороны ИИ, и необходимость тотального контроля над «глупым» ИИ одинаково вредны. Гармоничное сотрудничество, при котором человек сохраняет за собой принятие ключевых решений, а рутинные задачи делегирует умному помощнику, вызывает значительно меньше негативных эмоций.

Это открытие имеет большое значение для будущего рынка труда. Оно показывает, что при внедрении ИИ компаниям нужно думать не только о технологической эффективности, но и о психологическом комфорте сотрудников. Правильный дизайн рабочих процессов, где человек остается ведущим, а ИИ — ведомым, но при этом достаточно автономным, — вот ключ к успеху. Исследование ставит новые вопросы: как обучать людей эффективно управлять ИИ-ассистентами и какие стандарты «контролируемости» должны стать обязательными для разработчиков корпоративного софта? Ответы на них определят, станет ли искусственный интеллект нашим надежным партнером или источником постоянного стресса.
]]> Перезагрузка продуктивности https://soznanienauka.ru/news/3 https://soznanienauka.ru/news/3?amp=true Fri, 28 Nov 2025 21:12:00 +0300 Наталья Перминова Общая психология Устали после обеда? Ваш мозг просто требует новую интересную задачу!

Перезагрузка продуктивности

Учёные из Университета штата Аризона выяснили, что ключ к поддержанию мотивации в течение рабочего дня — это не постоянный комфорт, а правильный контраст между задачами. Сложный утренний проект может сделать рутинную послеобеденную работу неожиданно приятной.

Мы все знаем, как падает продуктивность к концу рабочего дня. Энергия иссякает, концентрация рассеивается, и даже любимая работа перестаёт приносить удовольствие. Долгое время считалось, что наша мотивация — это ресурс, который просто истощается со временем. Однако новое исследование психологов из Университета штата Аризона (W. P. Carey School of Business) предлагает совершенно иной взгляд на эту проблему. Они предположили, что дело не столько в усталости, сколько в динамике самих задач.

Исследователи решили проверить, как на нашу внутреннюю мотивацию (желание работать ради самого процесса, а не из-за вознаграждения) влияет последовательность выполняемых дел. Для этого они провели эксперимент с участием 99 сотрудников, за которыми наблюдали в течение нескольких рабочих дней. Участники несколько раз в день заполняли короткие опросники, в которых оценивали сложность текущей задачи и уровень своего интереса к ней. Это позволило учёным отследить, как меняется их вовлечённость от часа к часу.

Главный вывод оказался парадоксальным. Выяснилось, что наша мотивация работает по принципу «контраста». Если утром вы занимались сложной задачей, которая требовала всех ваших навыков и даже немного больше, то после обеда более простая и понятная работа покажется вам не скучной, а наоборот — приятной и воодушевляющей. И наоборот: если начать день с рутины, то последующая сложная задача вызовет лишь стресс и убьёт всякое желание работать. Мотивация не просто «перетекает» от одной задачи к другой, а рождается из их правильного чередования.

Это открытие может изменить наш подход к организации труда. Вместо того чтобы пытаться искусственно «подзарядить батарейки» с помощью кофе или коротких перерывов, возможно, стоит более осознанно планировать свой день, чередуя сложные проекты с более простыми. Это знание особенно ценно для менеджеров и руководителей, которые могут более эффективно распределять задания в команде, поддерживая высокий уровень вовлечённости сотрудников до самого вечера. Открытие ставит и новые вопросы: как долго длится этот «эффект контраста» и можно ли научиться использовать его для борьбы с профессиональным выгоранием?
]]> Смотрящий вперед https://soznanienauka.ru/news/4 https://soznanienauka.ru/news/4?amp=true Fri, 28 Nov 2025 21:14:00 +0300 Наталья Перминова Организационная психология Как научиться предсказывать будущее, или почему ваша команда сбилась с курса?

Смотрящий вперед

Представьте себе команду, работающую над важным проектом. Они — как корабль, плывущий к далекой цели. У них есть карта (план проекта) и слаженный экипаж. Но что, если на горизонте собирается шторм, которого нет на карте? Или, наоборот, появляется новое течение, способное доставить их к цели быстрее? В жизни любой команды такие моменты — поворотные точки — случаются постоянно. И от того, как команда на них отреагирует, зависит вся её дальнейшая траектория: придет ли она к успеху или потерпит крушение.

Недавнее исследование, опубликованное в престижном научном журнале Journal of Organizational Behavior, вводит интригующее понятие — «прогностика окружающей среды». Звучит сложно, но суть проста. Это способность команды не просто смотреть себе под ноги, а активно «сканировать горизонт»: замечать и правильно истолковывать ранние сигналы грядущих перемен.

Что такое «прогностика окружающей среды»?

Если говорить проще, это своего рода организационный «метеопрогноз». Команды, владеющие этим навыком, делают следующее:

1. Активно ищут информацию: Они не ждут, пока изменения свалятся им на голову. Они постоянно следят за новостями в своей отрасли, действиями конкурентов, новыми технологиями и даже изменениями в стратегии собственной компании.

2. Анализируют и интерпретируют: Собранные данные — это просто шум, если их не осмыслить. Ключевой навык — сложить из разрозненных фактов целостную картину и понять: «Ага, кажется, через полгода вот эта технология станет ключевой, и нам нужно к этому подготовиться».

3. Действуют на опережение: Вместо того чтобы пассивно реагировать на уже случившиеся события, такие команды проактивно меняют свой курс. Они могут скорректировать цели проекта, освоить новые навыки или даже предложить руководству совершенно новую идею, основанную на своем прогнозе.

Почему это важно?

Автор статьи подчеркивает, что большинство моделей командной работы сосредоточены на том, что происходит внутри команды — на общении, распределении ролей, разрешении конфликтов. Это, безусловно, важно. Но команда не существует в вакууме. Она — часть большой и постоянно меняющейся экосистемы (рынка, компании, отрасли).

Исследование показывает, что именно способность «заглядывать за борт» и предвидеть изменения позволяет командам не просто выживать, а процветать. Они ловят попутный ветер возможностей и умело обходят рифы угроз, в то время как другие команды продолжают плыть по устаревшей карте прямиком в шторм.

Таким образом, чтобы команда не сбилась с курса, ей нужен не только хороший капитан и слаженная работа матросов, но и свой собственный «смотрящий вперед», который вовремя заметит изменения на горизонте и поможет превратить их из угрозы в новую возможность.
]]> Обманутый свидетель https://soznanienauka.ru/news/5 https://soznanienauka.ru/news/5?amp=true Fri, 28 Nov 2025 21:41:00 +0300 Наталья Перминова Когнитивная психология Ваша память о лицах вас обманывает: почему самооценка не делает вас хорошим свидетелем

Обманутый свидетель

Психологи из Университета Генриха Гейне в Дюссельдорфе пришли к выводу, что уверенность человека в собственной памяти на лица никак не связана с его реальной способностью опознать преступника. Это открытие ставит под сомнение ценность опросов свидетелей об их мнении о своей памяти в ходе полицейских расследований.

До сих пор в криминалистике и судебной психологии существовало предположение, что так называемые метапамятьевые убеждения — то есть, то, что человек сам думает о своей способности запоминать, — могут быть полезным инструментом. Теоретически, если свидетель считает свою память на лица плохой, возможно, не стоит и проводить процедуру опознания. Однако новое исследование, опубликованное в журнале Applied Cognitive Psychology, убедительно доказывает, что этот подход не работает.

Команда немецких учёных под руководством Марии Луизы Шапер провела два масштабных онлайн-эксперимента, в которых приняли участие более 3000 человек. Участникам показывали видео инсценированного преступления, а затем просили опознать преступников в серии из четырех фотороботов, часть из которых не содержала настоящего виновника. Ключевая деталь эксперимента заключалась в том, что до или после просмотра видео участники заполняли специальные опросники, оценивая свою память. Для анализа результатов учёные использовали сложную математическую модель, которая позволила отделить реальное узнавание от случайных догадок.

Результаты оказались однозначными: никакой связи между тем, насколько хорошо участники оценивали свою память, и их фактической способностью обнаружить преступника, не было выявлено. Иными словами, те, кто считал себя "человеком с фотографической памятью", справлялись с задачей не лучше тех, кто жаловался на плохую способность запоминать лица. Исследование подтвердило нулевую гипотезу, то есть отсутствие искомого эффекта.

Это открытие имеет большое практическое значение. Оно предостерегает правоохранительные органы и суды от использования самооценки свидетеля как индикатора его надёжности. Вопрос "Как вы оцениваете свою способность запоминать лица?" может дать ложное чувство уверенности или, наоборот, необоснованно дискредитировать показания. Учёные подчёркивают, что важно отличать общую самооценку памяти от уверенности в конкретном опознании — последняя, при определённых условиях, всё же может быть полезным показателем. Таким образом, вместо того чтобы полагаться на то, что люди думают о своей памяти, следствию следует сосредоточиться на совершенствовании самих процедур опознания.
]]> Горькая правда или сладкая ложь? https://soznanienauka.ru/news/6 https://soznanienauka.ru/news/6?amp=true Fri, 28 Nov 2025 21:43:00 +0300 Наталья Перминова Социальная психология Почему мы ценим честность, даже когда она причиняет боль

Горькая правда или сладкая ложь?

Все мы хотя бы раз стояли перед этическим выбором: сказать другу правду, которая может его расстроить, или прибегнуть к «белой лжи» ради сохранения его душевного спокойствия. Принято считать, что люди предпочитают слышать о себе только хорошее. Однако новое исследование, опубликованное в British Journal of Social Psychology, переворачивает это представление с ног на голову.

Группа исследователей под руководством Кантареро (Cantarero et al., 2026) обнаружила удивительный парадокс: мы склонны давать положительную оценку (или «позитивную обратную связь») тем, кто говорит нам правду, именно в те моменты, когда эта правда ранит сильнее всего.

Парадокс «честного врага» и «лживого друга»

В исследовании под названием «Положительная реакция только тогда, когда правда ранит» ученые смоделировали ситуации социального взаимодействия, чтобы понять, как мы реагируем на честность и обман в зависимости от контекста.

Результаты экспериментов показали интересную динамику:

1. Правда как социальный клей. Когда человек говорит нам неприятную правду (например, указывает на ошибку или неудачный выбор), мы подсознательно воспринимаем это как акт доверия и заботы. Это укрепляет социальные связи, но только при одном важном условии:

2. Фактор эмпатии. Ключевым моментом является форма подачи. Если правда высказывается с эмпатией и сочувствием, она способствует сближению, даже если информация сама по себе негативна.

3. Удар по самооценке. Напротив, «брутальная честность» без эмоциональной поддержки наносит удар по самооценке получателя и не приносит ожидаемых социальных бонусов правдорубу.

Почему нам это нужно?

Почему же мы ценим того, кто сообщает нам плохие новости? Исследование предполагает, что в долгосрочной перспективе социальная верификация (подтверждение реальности, пусть и суровой) для нас важнее, чем кратковременный комфорт от лести.

Мы интуитивно чувствуем: если человек готов пойти на риск и сказать нам неприятную вещь, значит, наши отношения для него достаточно важны, и он желает нам блага (например, исправить ошибку до того, как ее заметят другие). Ложь же, даже «во спасение», может восприниматься как дистанцирование или равнодушие.

Как применять это в жизни?

Выводы Кантареро и коллег дают нам практический инструмент для общения, будь то на работе или в личной жизни.

* Не бойтесь быть честными. Если коллега провалил презентацию или у друга проблемы с выбором, молчание или лесть — не лучшие стратегии.

* Эмоциональная «упаковка» решает всё. Прежде чем рубить правду-матку, убедитесь, что вы делаете это с позиции поддержки. Фраза «Я очень ценю тебя» кардинально меняет восприятие даже самой жесткой критики.
]]> Выкинуть или оставить? https://soznanienauka.ru/news/7 https://soznanienauka.ru/news/7?amp=true Fri, 28 Nov 2025 21:45:00 +0300 Наталья Перминова Общая психология Как абстрактное мышление меняет наш взгляд на переполненный шкаф

Выкинуть или оставить?

Команда маркетологов и психологов из журнала Psychology & Marketing показала, что то, как мы думаем о своих вещах — абстрактно или приземлённо, — радикально меняет решения об их «судьбе». Рассматриваем ли мы переполненный шкаф как «пространство, которое стоит освободить», или каждую футболку по отдельности — от этого зависит, что останется с нами, а что отправится на свалку, на благотворительность или в перепродажу. Работа не только раскрывает тонкую психологию расхламления, но и даёт подсказки брендам и сервисам перепродажи, как мотивировать людей расставаться с лишним.

Исследователи опираются на давнюю маркетинговую проблему: что заставляет людей, перегруженных вещами, наконец что-то выбросить, отдать или продать? Раньше учёные знали, что на решения о «выбывании» вещей влияют цена, воспоминания, экологическая забота. Но когнитивный ракурс — на каком уровне абстракции мы вообще думаем о расставании с вещами — оставался в тени. Авторы как раз и проверили: меняется ли решение, если фокус сместить с конкретной рубашки на весь гардероб, с единичного гаджета — на «цифровой хаос» в доме.

В серии поведенческих экспериментов участникам предлагали представить разные сценарии сортировки своих вещей. Одным задавали «конкретный» фрейм: подумайте о каждой вещи по отдельности — носили ли вы эту рубашку в прошлом месяце, нравится ли ей цвет, удобно ли это платье. Другим — «абстрактный»: представьте весь шкаф целиком, подумайте о том, какой вы хотите видеть свою гардеробную систему, насколько она соответствует вашему стилю и целям. Аналогично варьировали формулировки задач: «решите, будете ли вы дальше хранить эту футболку» против «решите, какие вещи помогают вам жить так, как вы хотите».

Оказалось, что уровень мышления запускает разные психологические механизмы. Абстрактное мышление делает видимыми общие цели — порядок, минимализм, экологичность, соответствие образу жизни. В этом режиме люди легче расстаются с вещами, которые не вписываются в большую картину, даже если к ним есть лёгкая эмоциональная привязанность. Можно сказать, они «видят шкаф, а не одежду». Конкретное мышление, наоборот, подчеркивает уникальные детали каждой вещи — воспоминания, редкие случаи, когда «это может пригодиться». Тогда рука тянется оставить гораздо больше, и расхламление захлёбывается в сомнениях.

Главный вывод авторов: управляя уровнем абстракции — через формулировки вопросов, интерфейс приложений для перепродажи, советы в сервисах уборки, — можно систематически смещать решения людей о том, что они сохранят, а что отпустят. Для университетов и бизнес-школ это ещё и иллюстрация того, как классическая теория конструктов разного уровня проявляется в самых бытовых потребительских решениях.

В перспективе такие результаты могут повлиять на дизайн сервисов перепродажи, аренды и ремонта вещей, а также на «зелёные» кампании по снижению потребления и отходов. Если научиться мягко переводить потребителя в более абстрактный режим — говорить не о конкретной кофте, а о «гардеробе, который дышит» или «доме без визуального шума», — можно одновременно помочь людям чувствовать больше контроля над своей жизнью и уменьшить объём мусора. Но работа ставит и новые вопросы: всегда ли абстракция полезна, или есть ситуации, когда именно конкретный взгляд защищает нас от импульсивного избавления от важных вещей? На эти нюансы дальнейшим исследованиям ещё предстоит ответить.
]]> Счастливый брак спасает от выгорания https://soznanienauka.ru/news/8 https://soznanienauka.ru/news/8?amp=true Thu, 27 Nov 2025 22:26:00 +0300 Наталья Перминова Организационная психология К такому выводу пришли психологи из НИУ ВШЭ

Счастливый брак спасает от выгорания

Счастливый брак спасает от выгорания - к такому выводу пришли психологи из НИУ ВШЭ, изучив опыт 203 сотрудников коммерческих организаций в возрасте от 20 до 69 лет, женщин и мужчин с разным социальным статусом - в официальном браке, незарегистрированном браке, разведенных. Исследование проводилось с помощью двух опросников: "Профессиональное выгорание" Маслах и Джексона, "Теста-опросника удовлетворенности браком" Столина, Романова, Бутенко.

Выгорание по Кристине Маслах состоит их трех компонентов: эмоционального истощения, деперсонализации и редукции личных достижений. В проводимом исследовании в качестве объясняющей переменной была взята удовлетворенность браком, а зависимыми переменными выступали компоненты выгорания.

Исследование не выявило различий в уровне выгорания между людьми находящимися в зарегистрированном и незарегистрированном браках - и там и там уровень выгорания средний.

После проведения регрессионного анализа было выявлено:

Для общей выборки - повышение удовлетворенности браком на единицу снижает уровень выгорания на 10%.

Среди состоящих в зарегистрированном браке - повышение удовлетворенности браком на единицу снижает уровень деперсонализации на 31%, а психологическое истощение на 23%.
]]> Когда движение и настроение встречаются https://soznanienauka.ru/news/9 https://soznanienauka.ru/news/9?amp=true Sun, 30 Nov 2025 15:41:00 +0300 Наталья Перминова Общая психология Что мы знаем о связи физической активности, аффекта и депрессии в реальной жизни

Когда движение и настроение встречаются

Сможет ли короткая прогулка действительно улучшить настроение человека с депрессивными симптомами — и как быстро это происходит? Систематический обзор Анны Х. Вуурегге и коллег, опубликованный в журнале Applied Psychology: Health and Well-Being в 2025 году, анализирует 32 исследования, где связь между аффектом и физической активностью отслеживалась внутриличностно в реальном времени с помощью амбулаторной оценки. Работа показывает устойчивую положительную связь между активностью и хорошим настроением, но одновременно вскрывает серьезные методологические проблемы, которые пока не позволяют уверенно говорить о том, как именно эта связь устроена у людей с депрессивной симптоматикой.
Связь физической активности и депрессии — одна из самых обсуждаемых тем в клинической и здравоохранительной психологии. Крупные проспективные исследования показывают: люди, которые регулярно двигаются, реже сталкиваются с эпизодами депрессии. Мета‑анализы указывают, что упражнения могут умеренно снижать выраженность депрессивных симптомов у уже заболевших.

Но большинство этих данных — межличностные: мы сравниваем активных и неактивных людей, а затем делаем выводы о полезности активности. Вопрос, который особенно важен для клинической практики, звучит иначе: что происходит внутри конкретного человека в его повседневной жизни? Улучшается ли его настроение в те часы и дни, когда он двигается больше обычного? И работает ли это так же у людей с разным уровнем депрессивной симптоматики? Именно на эти вопросы и попытался ответить обзор Вуурегге и коллег.
Работа Вуурегге и соавторов — это систематический обзор с элементами методологического анализа.Всего в обзор вошло 32 исследования, при этом часть работ включала здоровых людей, часть — клинические выборки, а часть — смешанные (здоровые и люди с депрессивной симптоматикой).
Самый консистентный вывод обзора: когда люди более физически активны, они, как правило, одновременно чувствуют себя лучше или начинают чувствовать себя лучше вскоре после этого.

Авторы отмечают:
  • Конкурентные связи (активность и аффект измеряются примерно в одно и то же время): большинство исследований находят положительную ассоциацию между физической активностью и положительным аффектом.
  • Задержанные (лаговые) связи: более высокая активность предсказывает более высокий позитивный аффект через различные интервалы времени (менее 3 часов, 3–6 часов, более 6 часов), но результаты здесь неоднороднее.

На уровне интуитивного примера это можно описать так:
«В те дни и часы, когда участник больше ходит пешком или занимается спортом, он чаще отмечает, что чувствует себя более бодрым, заинтересованным и довольным, по сравнению с собственными менее активными периодами».

Важно: это внутриличностный эффект. Речь не о том, что «спортсмены счастливее, чем те, кто не занимается спортом», а о том, что один и тот же человек в периоды повышенной активности обычно более позитивен, чем в свои малоподвижные периоды.

Для негативного аффекта картина куда менее ясна.
  • В ряде исследований более высокая активность сопровождалась или предсказывала снижение негативных эмоций.
  • В других работах значимой связи не находили вообще.

В сумме обзор говорит о «смешанных результатах» и отсутствии надежного, воспроизводимого эффекта. Это особенно важно для клиники: ожидание, что «прогулка всегда уменьшит грусть и тревогу в течение ближайшего часа», пока не находит такого же сильного подтверждения, как идея о росте позитивного аффекта.

Один из центральных вопросов обзора — влияет ли уровень депрессивных симптомов на связь «активность — аффект»?
Гипотеза, часто обсуждаемая в литературе: у людей с депрессией ослаблен или изменен отклик аффекта на позитивные события и вознаграждения, в том числе и на физическую активность (концепция сниженной чувствительности к вознаграждению).

Однако:
  • Часть работ обнаруживает, что у людей с более высокой депрессивной симптоматикой связь активности и позитивного аффекта слабее.
  • Другие исследования не находят различий между депрессивными и недепрессивными участниками.
  • В смешанных выборках (депрессивные + здоровые) нередко либо не разделяют группы в анализе, либо сообщают схожие эффекты.

Вывод обзора: данные на сегодня не позволяют однозначно сказать, что депрессивная симптоматика систематически меняет внутриличностную связь между активностью и аффектом. Результаты «скорее неубедительны, чем отрицательны» — и это во многом следствие методологической пестроты.
Обзор перекликается с более широкой литературой о нейробиологии упражнений: физическая активность связана с изменениями в нейротрансмиттерных системах, в том числе серотонинергической, и с увеличением уровней факторов нейропластичности (например, BDNF), а также с регуляцией гипоталамо‑гипофизарно‑адреналовой оси и автономной нервной системы.

С психологической точки зрения, возможные механизмы:
  • повышение самоэффективности и мастерства: «я смог», «я сделал что‑то полезное для себя»;
  • отвлечение от руминации: вовлеченность в движение и внешние стимулы уменьшает зацикленность на негативных мыслях;
  • социальные компоненты: совместные тренировки, прогулки с другими;
  • поведенческая активация: активность как часть более широкого набора действий, выходящих из «депрессивного избегания».

Внутриличностные данные важны тем, что позволяют увидеть, как быстро и на каких временных масштабах эти механизмы могут проявляться: от минут и часов до дней.

Почему с негативным аффектом все сложнее? Одно из возможных объяснений — асимметрия позитивной и негативной эмоциональности. Увеличение активности может преимущественно «подпитывать» систему положительного аффекта (энергичность, интерес), не всегда сразу уменьшая негативные эмоции.

Кроме того, негативный аффект может быть больше «заякорен» в хронических факторах (стресс, проблемы, травма), которые не так легко сдвигаются кратковременной активностью, а методы измерения могут быть менее чувствительны к быстрым изменениям негативного аффекта (например, шкалы, ориентированные на последние часы/день, а не минуты).

Многие современные модели депрессии подчеркивают снижение чувствительности к вознаграждению, трудности в инициировании и поддержании активного поведения, доминирование негативной когниции и руминации. Согласно этим моделям, мы могли бы ожидать, что у людей с депрессией уменьшается прирост позитивного аффекта после активности; либо им требуется больше или иная форма активности, чтобы ощутить похожий эффект. Однако наличие таких теорий не гарантирует, что мы увидим простой и однонаправленный эффект в эмпирических данных.
Обзор Вуурегге и коллег показывает, что в реальной жизни связь между движением и настроением у конкретного человека действительно существует — прежде всего в виде повышения позитивного аффекта в более активные периоды. Но он столь же ясно демонстрирует, насколько сложным и методологически хрупким остается вопрос о том, как именно эта связь устроена у людей с депрессивной симптоматикой и можно ли рассматривать ее как прямой механизм лечебного эффекта упражнений.

Для практиков это повод осторожно, но уверенно включать физическую активность в арсенал средств работы с депрессией, осознавая, что это не «волшебная таблетка», а часть более широкой системы поведенческой и контекстуальной модификации. Для исследователей — приглашение к более строгим, теоретически обоснованным и методологически чистым исследованиям на стыке амбулаторной оценки, аффективной науки и клинической психологии.
Авторы: Anna H. Vuuregge, Yong Zhang, Werner M. Meulmeester, Claudi L. Bockting, Paul J. Lucassen, Vera E. Heininga, Anouk Schrantee, Joram D. Mul.
Название: Within‐person association between affect and physical activity related to depressive symptomatology: A systematic review and methodological reflections.
Журнал: Applied Psychology: Health and Well-Being, 2025.
DOI: 10.1111/aphw.70086
Ссылка (через PubMed): https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/41316836/
]]> Как «нелепые» задачи размывают ощущение успеха: новые данные трёхволнового исследования https://soznanienauka.ru/news/10 https://soznanienauka.ru/news/10?amp=true Sun, 30 Nov 2025 16:58:00 +0300 Наталья Перминова Организационная психология

Как «нелепые» задачи размывают ощущение успеха: новые данные трёхволнового исследования

Исследование, опубликованное в 2025 году в журнале Applied Psychology: An International Review, показывает: когда сотрудникам регулярно поручают так называемые «нелегитимные» задачи — то есть такие, которые не соответствуют их роли или кажутся бессмысленными, — это со временем подрывает их ощущение профессионального успеха. Авторы работы, во главе с Норбертом Земмером (N. K. Semmer) и коллегами, провели трёхволновое лонгитюдное исследование и показали, что подобные задания — не безобидная мелочь, а значимый фактор психологического благополучия и качества труда
В организационной психологии давно известно: стресс на работе — это не только нагрузка, но и вопрос справедливости и уважения. Команда Норберта Земмера уже много лет развивает концепцию illegitimate tasks — задач, которые человек воспринимает как неуместные для его должности или бессмысленные вообще . Например, психологу поручают почистить ковры или помыть окна; менеджеру дают отчёты «для галочки», которые никто не читает; старшему специалисту спускают рутинную работу, которую могли бы перераспределить.

В рамках модели Stress-as-Offense-to-Self (SOS) стресс рассматривается как «оскорбление Я»: нечто, что передаёт послание «ты некомпетентен», «твой статус ничтожен», «твоя работа не важна». Нелегитимные задачи — типичный пример такого «оскорбления».

Ранее уже было показано, что подобные задания связаны с повышенной усталостью, негативным аффектом, соматическими жалобами и даже изменениями уровня кортизола . Но остаётся важный вопрос: влияют ли нелегитимные задачи на то, как люди переживают собственный успех в работе? Ведь субъективное чувство «я справляюсь, я успешен» — ключевой компонент рабочей мотивации, самооценки и долгосрочного благополучия.
Авторы провели лонгитюдное трёхволновое исследование (three-wave study) — то есть собирали данные у одних и тех же людей в трёх временных точках с интервалами. Такой дизайн позволяет оценить изменения во времени и выстроить кросс‑лаговые модели: проверить, предсказывают ли нелегитимные задачи на шаге 1 изменения в ощущении успеха на шаге 2 и так далее, а не просто фиксируют разовый срез.
Основной вывод: чем чаще сотрудники сталкиваются с нелегитимными задачами на одной волне, тем слабее они переживают свой задачный успех на следующей волне, даже когда учитывается их прежний уровень ощущаемого успеха; базовый уровень нелегитимных задач и другие рабочие стрессоры.

Иначе говоря, если два сотрудника в момент T1 чувствуют себя одинаково успешными, но один из них чаще получает бессмысленные или «не по должности» задания, то к моменту T2 его субъективное ощущение успеха будет ниже, чем у коллеги, менее сталкивающегося с такими задачами.

Важно, что авторы проверяли и альтернативную гипотезу: может быть, люди, которые в целом чувствуют себя менее успешными, чаще оценивают задачи как «нелегитимные»?
Кросс‑лаговая модель позволяет это проверить: ощущение успеха в предыдущей точке (T1) должно предсказывать рост или снижение воспринимаемой нелегитимности задач в следующей точке (T2). Результаты, судя по логике статьи и предыдущим работам, показывают либо отсутствие значимого обратного эффекта, либо его меньшую силу по сравнению с путём «нелегитимные задачи → снижение успеха». Это усиливает аргумент о том, что нелегитимные задачи являются предиктором, а не просто следствием низкого самовосприятия успеха.

Авторы учитывали другие рабочие стрессоры (вроде времени, давления по срокам, количественной нагрузки). И даже после этого нелегитимные задачи объясняли дополнительную долю дисперсии в изменениях ощущаемого успеха, значит, дело не просто в том, что «слишком много работы» — важно какая именно работа и насколько она воспринимается как уместная. Это хорошо согласуется с идеей, что социально-психологическое измерение задач (справедливость, статус, признание) критично для благополучия и самоощущения.

Модель Stress-as-Offense-to-Self (SOS)
Работа вписывается в более широкую теоретическую рамку Stress-as-Offense-to-Self. В этой перспективе:
  1. Люди нуждаются в том, чтобы воспринимать себя компетентными, уважаемыми и значимыми.
  2. Работа — важный источник такого подтверждения (или, наоборот, угрозы).
  3. Нелегитимные задачи посылают социальное сообщение:
  • либо «твои навыки не ценятся» (когда тебе дают «мелочь» вместо квалифицированной работы);
  • либо «твоя работа бессмысленна» (когда задания не несут реальной ценности).

Это подрывает профессиональную самооценку и ощущение прогресса, что и проявляется как снижение переживания задачного успеха.
Результаты логично соотносятся с:
  • теориями организационной справедливости: распределение задач и ролей — форма организационной «честности»;
  • теориями значимости работы: когда задачам придаётся смысл, это укрепляет мотивацию и благополучие; нелегитимные задачи, наоборот, обесценивают активность работника;
  • концепциями профессиональной идентичности: наша «Я-концепция» во многом строится вокруг того, что мы делаем и как к этому относятся другие.
Исследование не говорит: «никогда не делайте ничего, что не входит в должностную инструкцию». Но оно помогает легитимировать собственные ощущения: если вы чувствуете, что некие задачи вас не просто утомляют, а задевают, это не «каприз», а известный в науке феномен, и различать — «тяжёлая, но важная» задача (challenge) и «нелепая, унизительная или бессмысленная» задача (illegitimate).

Практически полезно:
  • фиксировать (хотя бы для себя), какие задания вы воспринимаете как нелегитимные;
  • обсуждать это с коллегами и руководителем в конструктивной форме;
  • по возможности участвовать в перепроектировании своей роли.
Авторы: N. K. Semmer, M. Kern, C. M. Mühlethaler, N. Jacobshagen, W. Kälin, L. L. Meier, A. Elfering
Название: Undermining the experience of task-related success by illegitimate tasks: A three-wave study
Журнал: Applied Psychology: An International Review, 2025, том 74, выпуск 6, статья e70041
DOI: 10.1111/apps.70041
Ссылка: Страница с публикацией указана в профиле Марселя Керна: Ruhr-Universität Bochum, раздел «Publications»
]]> Почему первый текст выигрывает https://soznanienauka.ru/news/11 https://soznanienauka.ru/news/11?amp=true Sun, 30 Nov 2025 21:32:00 +0300 Наталья Перминова Когнитивная психология Как порядок чтения цифровых текстов управляет вниманием и памятью

Почему первый текст выигрывает

Исследование Анне Шюлер, Янины Каммерер и Даниэлы Бекер, опубликованное в журнале Applied Cognitive Psychology в 2025 году, показывает: при чтении нескольких цифровых текстов «кто раньше встал, того и память». Текст, который появляется первым на экране, получает больше внимания и лучше запоминается, чем последующие, даже если содержание сопоставимо. Эта работа вписывается в растущий корпус исследований о порядке информации в условиях цифрового чтения и имеет прямые последствия для образования и медиа-коммуникации.
Когда мы читаем ленту новостей, подборку статей в Telegram или несколько источников по спорному вопросу, мы редко задумываемся, насколько важен порядок появления материалов. Классическая когнитивная психология давно описала эффект серийной позиции: первые и последние элементы списка запоминаются лучше, чем средние. Однако подавляющее большинство этих исследований касалось запоминания отдельных слов или коротких списков, а не сложных текстов.

Современная цифровая среда устроена иначе: мы часто имеем дело с несколькими самостоятельными текстами (например, статьи «за» и «против» вакцинации, разные интерпретации исторического события, научные обзоры с противоречивыми выводами). Вопрос, который встаёт перед исследователями обучения и медиа:
Как порядок чтения таких цифровых текстов влияет на распределение внимания и последующее воспроизведение содержания?
Рабочая интуиция многих педагогов и фактчекеров звучит так: «главное — общее качество и аргументация, порядок не так важен». Работа Шюлер и коллег предлагает сдержанную, но важную коррекцию этой интуиции: порядок всё-таки важен — и довольно сильно.
Главный поведенческий результат: первый текст получал значительно больше внимания, чем последующие. Это выражалось в большей общей длительности фиксаций на первом тексте; большей доле времени чтения относительно общей длительности задания; более последовательном просмотре (меньше беглых пролистываний, больше «глубокого» чтения).

Проще говоря, участники «вкладывали» больше когнитивных ресурсов в первый материал, а к последующим относились немного более поверхностно. Для цифровой среды, где читатель знает, что впереди ещё тексты, это напоминает стратегию: «первому дам максимум внимания, там задам рамку понимания, дальше — посмотрим, что добавят остальные».
Второй ключевой результат: первый текст вспоминался лучше, чем второй и последующие, даже если тексты были сопоставимы по длине и сложности и порядок их предъявления чередовался между участниками (кросс-перебор условий). Например, если два текста А и B в одной группе читались в порядке А–B, а в другой — B–А, то в первой группе лучше вспоминали А, во второй — лучше B, что указывает не на особую «запоминаемость» конкретного текста, а именно на эффект позиции.
Классическая литература по свободному воспроизведению показывает эффект первичности: первые элементы списка лучше запоминаются, потому что получают больше времени на репетицию и сильнее связываются с текущим контекстом памяти.

Исследование Шюлер и коллег расширяет эту идею от «слов в списке» к целым текстам в цифровой среде. Можно сказать, что первый текст становится «рамочным» элементом эпизода: он устанавливает ментальную модель ситуации (в терминах теории ситуационных моделей), задаёт схему, через которую интерпретируются все последующие материалы и вызывается легче при воспоминании, потому что связан и с началом эпизода, и с общим контекстом чтения.
Современные модели чтения нескольких текстов (например, RI-Val и другие модели в традиции Lewandowsky, Ecker и коллег) предполагают активацию информации из текущего текста, их интеграцию с уже имеющимися представлениями и валидацию (проверку согласованности) с предшествующей информацией.

Первый текст в последовательности не конкурирует ни с какими предыдущими, получает статус исходной версии событий, а последующие тексты уже соотносятся с ним (как опровержение, уточнение, дополнение). Логично, что на него расходуется больше внимания, а его элементы сильнее закрепляются в памяти.
Исследование Анне Шюлер, Янины Каммерер и Даниэлы Бекер аккуратно, но убедительно показывает: в цифровом чтении порядок имеет значение. Тот текст, который читатель видит первым, получает больше внимания и лучше закрепляется в памяти, даже если последующие тексты не уступают ему по содержанию. Это расширяет классические представления об эффекте первичности от списков слов к сложным цифровым текстам и вписывается в современные модели обработки множественных источников.

Для науки о чтении и обучения это ещё одно напоминание: когнитивные системы чувствительны к структуре и времени поступления информации. Для практиков — сигнал осознанно проектировать порядок материалов и помогать людям компенсировать когнитивное «преимущество первенца» через рефлексию, сравнение и критическое мышление, а не полагаться на самотёк
Авторы: Anne Schüler, Yanina Kammerer, Daniela Becker
Название: First come, first remembered: Text position influences attention allocation and recall of digital texts
Журнал: Applied Cognitive Psychology, 2025
DOI статьи: https://doi.org/10.1002/acp.70144
Открытые данные и материалы: OSF dataset https://doi.org/10.17605/OSF.IO/ZF8DK
]]> Эмоциональный онлайн‑шопинг: как чувства запускают покупки и “сарафанное радио” https://soznanienauka.ru/news/12 https://soznanienauka.ru/news/12?amp=true Mon, 01 Dec 2025 15:57:00 +0300 Наталья Перминова Общая психология

Эмоциональный онлайн‑шопинг: как чувства запускают покупки и “сарафанное радио”

Онлайн‑шопинг — это не только цены, скидки и удобная доставка, но и насыщенный эмоциональный опыт. Новое исследование, опубликованное в журнале Psychology & Marketing, под руководством Сандры Миранды и коллег, показывает, как позитивные и негативные эмоции в процессе онлайн‑покупок через ощущение шопинг‑благополучия влияют на частоту покупок и готовность делиться опытом с другими . Авторы также показывают, что лояльный стиль принятия решений — склонность “держаться своих” брендов — может изменять эту связь, усиливая или ослабляя эффект эмоций.
На первый взгляд, поведение онлайн‑покупателя часто описывают в терминах рационального выбора: цена, отзывы, характеристики товара, удобство сайта. Однако уже несколько десятилетий исследования потребительского поведения показывают: эмоции в момент выбора и покупки систематически влияют на решения — от импульсивных покупок до долгосрочной лояльности .

В контексте электронной коммерции это особенно важно: конкурентов много, переход между сайтами почти без трения, а ключевым “топливом” роста становится электронное сарафанное радио (эСР) — отзывы, рекомендации, посты в соцсетях. Существует богатая литература о том, что валентность эмоций в отзывах (положительная/отрицательная) влияет на доверие и намерения к покупке , но меньше известно о том, как именно эмоциональные переживания самого процесса онлайн‑шопинга превращаются в частоту покупок и СР.

Работа Миранды и коллег как раз закрывает эту дыру: авторы интегрируют позитивные и негативные эмоции в единую модель, вводят конструкцию shopping well‑being (“шопинг‑благополучие”) и добавляют модератор — лояльный стиль принятия решений . Исследование важно и теоретически (мост между психологией эмоций и маркетингом) и практически — для проектирования “эмоционально благополучных” онлайн‑платформ.
Положительные эмоции (энтузиазм, интерес, удовольствие) были статистически значимо связаны с более высоким уровнем шоппинг блгополучия — субъективного ощущения, что онлайн‑покупки делают жизнь лучше, приятнее, более подконтрольной . Напротив, негативные эмоции (неуверенность, замешательство, тревога) снижали этот показатель.

Если упростить, можно сказать:
“Чем больше онлайн‑шопинг похож на маленький праздник, а не на стрессовый квест, тем выше шопинг‑благополучие”.
Например, участники, которые описывали свой опыт как “увлекательный, доставляющий удовольствие”, демонстрировали существенно более высокие оценки благополучия, чем те, чьи эмоции описывались как “растерянность” или “неуверенность в выборе”.
Далее авторы показали: шоппинг благополучие — не просто фон, а поведенческий драйвер.

  • Более высокое благополучие значимо предсказывало более высокую частоту онлайн‑покупок. Иначе говоря, люди, которые чувствуют себя “хорошо” в процессе онлайн‑шопинга, заходят в интернет‑магазины чаще и совершают больше транзакций.
  • То же самое благополучие увеличивало вероятность позитивного сарафанного радио — желания рекомендовать сайт/бренд друзьям, оставлять положительные отзывы, делиться выгодными предложениями.

Авторы дополнительно использовали качественный анализ, чтобы показать: не только “высокие значения” по каждому фактору важны, но и их конфигурации. Например, комбинация “частые покупки + высокое шопинг‑благополучие + относительно низкая лояльность бренду” тоже может вести к активному желанию делиться информацией об удачной покупке, тогда как “редкие покупки + низкое благополучие” часто приводят к эмоциональной тишине.
Ключевое наблюдение: влияние эмоций на покупательское поведение опосредовано шопинг‑благополучием.

  • Положительные эмоции повышают частоту покупок и упоминание об этом в первую очередь через рост благополучия.
  • Негативные эмоции снижают благополучие и ведут либо к снижению активности, либо к отсутствию упоминаний (люди не жалуются, но и не хвалят).

Дополнительно авторы рассматривают лояльный стиль принятия решений — склонность придерживаться “своих” брендов, минимизируя поиск альтернатив. Этот стиль модифицирует связи:
  • У низко лояльных потребителей благополучие особенно важно: если эмоциональный опыт “проседает”, они легко “голосуют ногами” (уходят к конкурентам) и перестают делиться положительными отзывами.
  • У высоко лояльных потребителей негативные эмоции могут частично компенсироваться привычкой и доверием; тем не менее, устойчиво негативный эмоциональный фон также подрывает и покупки, и распространение (сарафанное радио).
Исследование Сандры Миранды и коллег в Psychology & Marketing показывает: онлайн‑шопинг — это не просто рациональный выбор в интерфейсе, а повторяющаяся эмоциональная сцена, из которой складывается специфическая форма благополучия — shopping well‑being . Именно это благополучие превращает отдельные эмоции — радость, интерес или, наоборот, замешательство — в устойчивое поведение: чаще покупать и охотнее рассказывать другим.

При этом результаты не дают нам права заявлять, что “эмоции полностью управляют покупками”, но убедительно показывают: игнорировать эмоционный пласт — значит недооценивать важную часть потребительской реальности. Для исследователей это повод развивать более сложные каузальные и лонгитюдные модели; для практиков — задуматься, не стоит ли следующий A/B‑тест строить не только вокруг конверсии, но и вокруг того, как именно пользователи себя чувствуют на каждом шаге воронки.
Авторы: Sandra Miranda, Susana Santos, Helena Martins Gonçalves
Название: Do Emotions Influence Buying Frequency and Word‐of‐Mouth in Online Shopping? The Role of Shopping Well‐Being and a Loyal Decision‐Making Style
Журнал: Psychology & Marketing (Wiley), 2025
DOI: см. страницу статьи на Wiley Online Library
]]> Гипотеза вовлечённого действия: объяснение преимуществ внешнего фокуса https://soznanienauka.ru/news/13 https://soznanienauka.ru/news/13?amp=true Mon, 01 Dec 2025 19:12:00 +0300 Наталья Перминова Когнитивная психология

Гипотеза вовлечённого действия: объяснение преимуществ внешнего фокуса

В ведущем философско‑когнитивном журнале Mind & Language вышла статья Барбары Гейл Монтеро (CUNY Graduate Center) и Джона Тонера (University of Hull) под названием «The engaged action hypothesis: Explaining the merits of external focus cues» (2025, DOI: 10.1111/mila.70016). Исследование предлагает новое теоретическое объяснение хорошо известного в спортивной и реабилитационной психологии эффекта: почему инструкции, направляющие внимание на внешний результат движения, так часто оказываются эффективнее, чем фокус на собственном теле. Авторы утверждают, что дело не только в автоматизации движений, как считалось раньше, а в том, что внешние подсказки лучше «вовлекают» человека в задачу и помогают более разумно организовать действие.
В исследованиях моторного обучения уже более двадцати лет устойчиво воспроизводится один и тот же результат: когда человек выполняет сложную двигательную задачу (прыжок, метание, равновесие, удар в спорте, элемент реабилитации), то инструкции, фокусирующие внимание на внешнем эффекте движения (мяч, цель, след на воде, звук удара), обычно приводят к лучшей производительности и обучению, чем инструкции, направленные на собственные движения (колени, руки, мышцы). Это и есть так называемый эффект фокуса внимания.

Крупные мета‑анализы десятков экспериментов показывают, что внешний фокус даёт небольшое, но устойчивое преимущество в точности, стабильноcти и выносливости движений у людей разного возраста и уровня подготовки, а также улучшает сохранение навыка. Например, систематический обзор по вниманию и моторному обучению показывает, что внешний фокус улучшает как непосредственное выполнение, так и последующее воспроизведение навыка, и эти эффекты не зависят от возраста и статуса здоровья.
Однако почему это работает, остаётся предметом спора. Традиционное объяснение — гипотеза скованного действия (constrained action hypothesis) — утверждает, что фокус на собственном теле мешает автоматическим моторным программам, «сковывает» движение и делает его менее плавным и эффективным. Внешний фокус, напротив, позволяет подпороговым, автоматическим процессам «делать своё дело» без излишнего сознательного вмешательства.

Монтеро и Тонер соглашаются, что за эффектом фокуса внимания действительно стоят реальные, многократно показанные изменения в производительности. Но они считают, что объяснять всё только автоматичностью — слишком просто и местами неверно. Их статья — это попытка предложить более богатую теорию, основанную на философских и эмпирических данных о природе навыка, внимания и агентности.

Почему гипотеза «скованного действия» недостаточна

Авторы исходят из того, что гипотеза скованного действия стала фактически доминирующим объяснением эффекта фокуса внимания: внутренний фокус → больше сознательного контроля → «скованность» → хуже моторика; внешний фокус → меньше сознательного контроля → больше автоматичности → лучше моторика.
Однако Montero & Toner указывают на несколько проблем:
  1. Не все данные согласуются с простым «чем больше автоматичности, тем лучше». Есть работы, где более сознательный контроль или внутренний фокус улучшают показатели, особенно когда задача требует тонкой проприоцептивной обратной связи или находится в ранней фазе обучения.
  2. Высококвалифицированные исполнители часто описывают сложное сочетание внимания и контроля, а не «полный автомат». Феноменология экспертов (спорт, музыка, танец) показывает, что они продолжают «думать» и переориентировать внимание в ходе действия.
  3. Философские модели навыка подчёркивают, что навык — это не просто автоматическая программа, а гибкая координация когнитивных и моторных процессов. Слишком сильное смещение в сторону «бездумного автомата» искажает картину.
Montero & Toner формулируют альтернативу — гипотеза вовлеченного действия.
Внешний фокус работает не только (и не столько) потому, что делает движения более автоматическими, а потому, что он вовлекает исполнителя в задачу и помогает координировать релевантные компоненты действия.

Другими словами: Внешние подсказки типа «ударь по центру мяча», «толкни воду назад», «прицелься в верхний угол ворот» направляют внимание на результат действия; помогают выстроить цель‑ориентированное представление задачи и поддерживают устойчивую ориентацию на задании, а не на себе. Это, по мнению авторов, приводит к более разумной и гибкой координации мышечных групп, лучше организованной структуре движения и оптимальному сочетанию автоматических и контролируемых процессов, а не их вытеснению.
Статья Барбары Монтеро и Джона Тонера в Mind & Language не добавляет ещё один эффект фокуса внимания в копилку экспериментальной психологии; она меняет рамку обсуждения. Вместо противопоставления «автоматизма» и «сознательного контроля» авторы предлагают видеть в успешном навыке вовлечённое действие: такое, где внимание, тело и задача образуют единую, динамично координируемую систему.

Внешние фокус‑подсказки в этой перспективе работают потому, что они поддерживают эту систему, удерживая исполнителя «в задаче», а не в аналитическом созерцании своих движений. Это не отменяет роли автоматизации, но и не сводит всё к ней. Для исследователей это означает новые эмпирические вопросы, а для практиков — более тонкий, контекстуальный подход к выбору инструкций.

Остаётся открытым, в какой степени гипотеза вовлечённого действия выдержит дальнейшие экспериментальные проверки и как именно её лучше операционализировать. Но уже сейчас она помогает уйти от слишком простых рецептов «просто не думай о теле» к более сложному, но и более реалистичному представлению о том, что значит по‑настоящему быть в действии.
Авторы: Barbara Gail Montero (CUNY Graduate Center), John Toner (University of Hull).
Название: The engaged action hypothesis: Explaining the merits of external focus cues
Журнал: Mind & Language (Wiley), 2025
DOI: 10.1111/mila.70016
Ссылка: https://doi.org/10.1111/mila.70016 (доступ через Wiley / ResearchGate)
]]> Когда «я» рассыпается https://soznanienauka.ru/news/14 https://soznanienauka.ru/news/14?amp=true Sat, 06 Dec 2025 13:13:00 +0300 Наталья Перминова Клиническая психология Как диффузия идентичности связана с невыносимой душевной болью и безнадежностью

Когда «я» рассыпается

Исследование Анжелы Руссолилло и коллег из Университета Британской Колумбии, опубликованное в журнале Clinical Psychology & Psychotherapy в 2025 году, показывает: размытая, фрагментированная идентичность связана с невыносимой душевной болью и безнадежностью — состояниями, которые часто предшествуют суицидальным мыслям и попыткам. Более того, детское эмоциональное насилие оказывается связанным с этими состояниями не напрямую, а через нарушенное развитие «ядра» личности. Работа не «доказывает» причинность, но добавляет важное звено в цепочку от травмы — к нарушенной идентичности — к эмоциональному отчаянию.
В современной суицидологии большое внимание уделяется двум состояниям — психической боли (psychache) и безнадежности. Психическая боль, по Эдвину Шнайдману, — это невыносимое внутреннее страдание, возникающее, когда базовые психологические потребности хронически не удовлетворяются. Безнадежность — это убеждение, что будущее не принесет улучшений и позитивных изменений.

Мета‑анализы и теории (включая Трёхшаговую теорию суицида, Three‑Step Theory, 3ST, Клонски и Мэй) показывают, что именно сочетание боли и безнадежности лежит в основе перехода от суицидальных мыслей к попыткам: боль делает жизнь невыносимой, а безнадежность говорит, что ничего уже нельзя изменить.

При этом остается вопрос: почему одни люди, переживая боль и трудности, сохраняют устойчивость, а другие погружаются в состояние невыносимой психической боли и отчаяния? Теоретики личности и личности‑расстройств давно выделяют диффузию идентичности — глубокое нарушение целостности чувства себя — как центральный уязвимый фактор.

Именно эту точку — стык теории идентичности и суицидологии — и пытается прояснить исследование Руссолилло и коллег.
Главный теоретический вопрос статьи: является ли диффузия идентичности «мостом» между детским эмоциональным насилием и последующей психической болью/безнадежностью?
Проще говоря: чем больше человек вспоминает эмоциональное насилие в детстве, тем более размытым у него оказывается чувство себя, и именно это размытое «я» связано с тем, что его боль и безнадежность со временем остаются более высокими.
Авторы опираются сразу на несколько теоретических линий:
Эриксоновская и постэриксоновская теория идентичности
Стабильное, интегрированное «я» рассматривается как ресурс эмоциональной регуляции и психологической устойчивости. При диффузии идентичности человек лишается внутреннего «опорного каркаса», что делает любые стрессоры более разрушительными.
Психодинамическая модель Кернберга.
Диффузия идентичности — ключевой элемент личностной патологии, особенно при пограничном расстройстве личности. В его модели фрагментация представлений о себе и других ведет к хроническим чувствам пустоты, бессмысленности, нестабильности отношений — все это может усиливать психическую боль и безнадежность.
Трёхшаговая теория суицида (3ST, Клонски и Мэй).
В рамках 3ST сочетание боли и безнадежности создает почву для формирования суицидального желания, а отсутствие связанности и наличие способности к суициду способствуют переходу к действию. Авторы предлагают рассматривать диффузию идентичности как дополнительный механизм уязвимости к первым двум компонентам — она затрудняет регуляцию эмоций, поддержание чувства смысла и образа будущего.
Травма и развитие идентичности.
Многочисленные исследования показывают, что детская травма, особенно в межличностном и семейном контексте, подрывает процесс формирования устойчивой идентичности. Эмоциональное насилие, в отличие от физического, часто действует «изнутри»: через повторяющиеся послания «ты ничтожен», «с тобой что‑то не так», которые постепенно становятся частью самовосприятия.

В этой рамке полученные данные логично вписываются:
  • CEA разрушает чувство безопасности и базового принятия →
  • формируется размытое, противоречивое, часто негативное отношение к себе (диффузия идентичности) →
  • это «дырявое» чувство «я» затрудняет переживание боли как временной и преодолимой, а будущее — как имеющее потенциал для изменений →
  • усиливаются психическая боль и безнадежность, которые в свою очередь ассоциированы с повышенным суицидальным риском.
Важно не превращать эти результаты в упрощенную формулу «детское насилие → нарушенная идентичность → суицид». Между эмоциональным насилием и суицидальными исходами лежат десятки других факторов: генетика, социальная поддержка, экономические условия, доступ к помощи, сопутствующие расстройства и т.д.

Авторы сами подчеркивают необходимость дальнейших лонгитюдных исследований с большим числом временных точек, включением других типов травмы и прямых суицидальных показателей.
Авторы: Angela Russolillo, Connor Hawkins, David Kealy
Название: The Despair of Identity Diffusion: Associations With Psychache and Hopelessness and the Indirect Effect of Childhood Emotional Abuse.
Журнал: Clinical Psychology & Psychotherapy (Wiley), 2025, том 32, выпуск 6, статья e70182.
DOI: 10.1002/cpp.70182.
]]> Свобода против заговоров https://soznanienauka.ru/news/3zkl0gce11-svoboda-protiv-zagovorov https://soznanienauka.ru/news/3zkl0gce11-svoboda-protiv-zagovorov?amp=true Sat, 06 Dec 2025 15:20:00 +0300 Наталья Перминова Социальная психология Как уровень общественной свободы связан с верой в конспирологию

Свобода против заговоров

Люди чаще верят в теории заговора там, где общество менее свободно — и не только потому, что «так кажется». Новая работа Мачея Семёнтковского и коллег, опубликованная в British Journal of Social Psychology в 2026 году, показывает: объективные показатели свободы в стране и субъективное чувство свободы у человека систематически связаны с более низким уровнем веры в самые разные конспирологические теории, от «тайного мирового правительства» до заговоров вокруг COVID‑19 и вакцин. Через пять отдельных исследований авторы не только фиксируют эту связь на уровне стран и отдельных людей, но и предлагают психологический механизм: роль политического гнева и чувства утраты контроля.
Теории заговора давно перестали быть маргинальным феноменом. Они влияют на доверие к институтам, готовность вакцинироваться, политическую поляризацию и даже уровень насилия. При этом психология заговора традиционно изучалась через микрофакторы: личностные черты (например, макиавеллизм, нарциссизм), потребность в когнитивной закрытости, восприятие угрозы и контроля.

На уровне обществ исследователи всё чаще обращают внимание на структурные факторы — коррупцию, культурную «тесноту» (жёсткость социальных норм), институциональное доверие. Работы Сердара Алпера и коллег, например, показывали, что в более коррумпированных странах вера в заговоры выше. Однако вопрос, как именно свобода — не только политическая, но и экономическая, гражданская — соотносится с конспирологическим мышлением, оставался открытым.

Интуитивно можно было ожидать два противоположных сценария. С одной стороны, в несвободных, авторитарных контекстах у людей меньше доступа к информации и рычагам влияния, больше поводов чувствовать беспомощность — что должно подпитывать конспирологию. С другой — в свободных обществах рост плюрализма, конфликтов и неопределённости тоже может провоцировать чувство нестабильности и подталкивать к поиску «простых объяснений» в виде заговоров. Исследование Семёнтковского и коллег как раз и пытается эмпирически развести эти сценарии
Авторы провели пять взаимодополняющих исследований, комбинируя кросс‑национальные корреляционные данные с индивидуальными опросами и лабораторным экспериментом.
Во всех исследованиях контролировались базовые демографические переменные (возраст, пол) и политическая ориентация. Это важно, поскольку вера в заговоры часто асимметрична по идеологическому спектру.

Уровень свободы в стране и вера в заговоры

В Исследовании 1 был найден устойчивый отрицательный вклад индекса человеческой свободы в уровень общих конспирологических убеждений на уровне стран. Иначе говоря, в странах с более высоким уровнем личной, гражданской и экономической свободы средняя вера в «общие заговоры» ниже.
Чем выше индекс свободы по оси x, тем ниже средний балл по шкале конспирологического мышления по оси y. Авторы подчёркивают, что эффект сохраняется после учёта возможных ковариат (например, ВВП на душу населения, уровня коррупции, культурной «тесноты» в сопутствующих анализах, опираясь на предшествующие работы ).
В Исследовании 2 аналогичный отрицательный эффект наблюдается для COVID‑конспирологий, связанных с интерес-группами (например, идея, что пандемию создали, чтобы заработать на вакцинах). Причём эти убеждения не обязательно прямо направлены против государства, что важно: результат не сводится только к антагонизму к правительству. График 2 демонстрирует ту же нисходящую зависимость между индекс свободы человека и такими специфическими конспирологическими верованиями.

Личный опыт свободы и конспирология

Переходя на индивидуальный уровень, Исследование 3 показывает: люди, которые субъективно ощущают более высокий уровень общественной свободы, в среднем меньше верят как в общие, так и в тематические теории заговора.
Это важно методологически: мы видим согласованность между «твёрдыми» макро‑показателями (индекс свободы человека) и субъективным опытом отдельного человека. Авторы интерпретируют это как косвенное подтверждение того, что речь идёт не просто о статистическом артефакте, а о реальной психологической динамике, в которой условия жизни трансформируются в определённые когнитивные и эмоциональные паттерны .

Эксперимент: если «пошатнуть» ощущение свободы

Исследование 4 даёт самое сильное с точки зрения причинности основание: здесь восприятие общественной свободы манипулировалось экспериментально .
Участники случайным образом распределялись в разные условия и читали материалы, создающие впечатление либо высокой, либо низкой степени свободы в обществе. После этого измерялись:
  • общая конспирологическая установка;
  • вера в заговоры вокруг финансовых кризисов;
  • вера в заговоры вокруг вакцин .
В условиях, где участникам снижали ощущение общественной свободы, уровни конспирологических убеждений были статистически значимо выше, чем в условиях, где свобода подчеркивалась . Различия невелики по абсолютной величине (это типично для социальных экспериментов), но устойчиво реплицируются по разным шкалам. Это даёт основания осторожно говорить именно о каузальном влиянии субъективной свободы на конспирологическое мышление.

Как это работает: роль политического гнева и контроля

Наконец, в Исследовании 5 авторы тестируют предполагаемый психологический механизм. Согласно их модели, низко воспринимаемая общественная свобода → усиливает чувство утраты контроля и политический гнев → которые, в свою очередь, подпитывают веру в теории заговора.
Структурные модели показывают:
  • политический гнев последовательно выступает значимым медиатором между воспринимаемой свободой и всеми типами конспирологических убеждений;
  • ощущение утраты контроля либо не достигает статистической значимости, либо даёт значительно более слабый вклад при одновременном учёте гнева.
Таким образом, ключевым звеном, связывающим ощущение «несвободности» и конспирологию, оказывается не столько общий контроль, сколько именно эмоциональная реакция негодования на политическую систему.
Работа Семёнтковского и коллег находится на пересечении нескольких теоретических линий.

Работа Семёнтковского и коллег находится на пересечении нескольких теоретических линий.

  1. Теория рективного сопротивления утверждает, что когда люди воспринимают угрозу своей свободе, у них возникает мотивация эту свободу восстановить. Если реальных каналов влияния немного (что типично для несвободных обществ), эта мотивация может трансформироваться в поиск символических способов «объяснить» и «наказать» систему — в том числе через конспирологические нарративы.
  2. Идеи Айзеи Берлина о «негативной» и «позитивной» свободе. Индекс человеческой свободы и субъективная свобода здесь в первую очередь отражают негативную свободу (отсутствие внешних ограничений). Когда она низка, у людей возникает ощущение, что их жизнь контролируется внешними силами, что делает конспирологические объяснения более правдоподобными.
  3. Макроподходы к конспирологии. Новая статья дополняет работы о влиянии коррупции и культурной «тесноты». Если культурная теснота и высокий уровень коррупции ассоциируются с более высоким уровнем веры в заговоры, то высокий уровень свободы — напротив, с низким. Так формируется более целостная картина: структурные условия (коррупция, жесткость норм, дефицит свободы) создают фон для хронического недоверия и гнева, который выражается, в частности, в конспирологическом мышлении.

Авторы подчёркивают: теории заговора выполняют ряд психологических функций — объяснительную (сделать мир менее хаотичным), защиту самооценки, поддержку социальной идентичности. В несвободных обществах, где граждане часто чувствуют политическую беспомощность и фрустрацию, такая «универсальная объяснительная схема» оказывается особенно привлекательной.
Исследование Семёнтковского и коллег в British Journal of Social Psychology показывает, что свобода — это не только политико‑правовая категория, но и важный психологический ресурс. Там, где люди ощущают пространство для действия и выражения, они реже объясняют мир через универсальные заговоры и «невидимые силы».

Это не означает, что свободные общества застрахованы от волн конспирологического мышления. Но подчёркивает: борьба с конспирологией не может быть успешной, если игнорировать фундаментальные условия, в которых живут люди. Возможно, один из самых эффективных способов уменьшить влияние теорий заговора — не столько спорить с каждым мифом по отдельности, сколько строить институты, в которых у граждан есть реальные основания не видеть вокруг себя сплошных заговоров.
Авторы: Maciej Siemiątkowski и коллеги (данные о соавторах доступны в оригинальной публикации)
Название: Free from conspiracies: The negative relationship between societal freedom and belief in generic and content-specific conspiracy theories
Журнал: British Journal of Social Psychology, онлайн-публикация 2025, выпуск 2026 года
DOI: 10.1111/bjso.70021
]]> Взгляд на лидера https://soznanienauka.ru/news/2g6rurr3n1-vzglyad-na-lidera https://soznanienauka.ru/news/2g6rurr3n1-vzglyad-na-lidera?amp=true Sat, 06 Dec 2025 16:17:00 +0300 Наталья Перминова Организационная психология Aккуратный, но ценный индикатор

Взгляд на лидера

Люди замечают, куда вы смотрите — и делают из этого выводы о ваших качествах. Новое исследование в Journal of Applied Social Psychology показало, что то, как последователи смотрят на лидера во время взаимодействия, связано с их добросовестностью и влияет на то, насколько добросовестными они кажутся наблюдателям. Работа выполнена группой исследователей под руководством Симона Лигля (Simon Liegl) из Университета Лихтенштейна и коллег из Австрии и Германии и опирается на мобильное айтрекинг-исследование в реалистичном, но стандартизированном формате лидер–последователь.
Взгляд — один из самых мощных невербальных сигналов. В социальной психологии давно показано, что направление и длительность взгляда играют ключевую роль в восприятии доминантности, доверия, вовлеченности, кооперации и даже моральных суждений. В контексте лидерства большинство исследований фокусировалось на том, как сами лидеры с помощью взгляда “транслируют” харизму, уверенность и заботу.

Гораздо меньше известно о том, что “говорит” взгляд не лидера, а последователя. Между тем именно характеристики последователей — их добросовестность, ответственность, надежность — критически важны для эффективности команд. Добросовестность (conscientiousness) как фактор из модели “большой пятёрки” последовательно предсказывает рабочую эффективность, надежность исполнения и соблюдение норм. Но до сих пор почти не изучалось, могут ли лидеры и внешние наблюдатели “считывать” эту добросовестность по невербальному поведению, в частности по взгляду.

Исследование Лигля и коллег закрывает этот пробел: авторы ставят вопрос, может ли поведение взгляда последователя служить социальным сигналом его добросовестности — и распознают ли этот сигнал сторонние наблюдатели.
Авторы формулируют несколько центральных находок.

Добросовестность связана с тем, как последователи смотрят на лидера

Объективные данные айтрекинга показали, что уровень добросовестности участника предсказывает особенности его взгляда, направленного на лидера. Более добросовестные последователи отличаются от менее добросовестных не просто “количеством” взгляда, но контекстуальной структурой:
  • Важно не только, сколько человек смотрит на лидера, а когда именно он это делает.
  • Эффект особенно ярко проявляется в моменты, когда последователь сам говорит, а не просто слушает.
Авторы отмечают, что другие черты личности (например, экстраверсия или эмоциональная стабильность) также связаны с некоторыми аспектами взглядового поведения, но они не считываются наблюдателями как индикаторы этих черт.

Наблюдатели используют поведение взгляда для оценки добросовестности — и довольно избирательно

Независимые наблюдатели, видя лишь краткое взаимодействие, формировали оценку добросовестности последователя. Анализ показал:
  • Параметры взгляда систематически влияют на впечатление о добросовестности.
  • При этом те же параметры не приводят к устойчивым впечатлениям о других чертах, даже если они связаны с личностью в реальности.
  • То есть взгляд последователя в адрес лидера выступает для наблюдателя именно как специфический сигнал добросовестности, а не “общей позитивности”.
Примерно можно описать это так: “Если во время своих реплик человек уверенно и целенаправленно смотрит на лидера, наблюдатели склонны считать его более ответственным, организованным и надежным”.

Более добросовестные последователи “инструментально” используют взгляд во время речи

Одна из наиболее интересных и тонких находок: более добросовестные участники специфически меняют поведение взгляда, когда говорят сами.
  • Они чаще направляют взгляд на лидера именно в моменты, когда формулируют свои аргументы.
  • Авторы трактуют это как инструментальное использование взгляда: добросовестные люди сознательно или автоматически “поддерживают” свои высказывания прямым взглядом, чтобы усилить их значимость, демонстрировать вовлеченность и ответственность за сказанное.
Таким образом, добросовестность не просто пассивно “просвечивает” из общей склонности смотреть на других, а проявляется в тактическом, ситуативно уместном поведении взгляда.
Исследование вписывается в несколько теоретических линий.
В организационной психологии активно обсуждается идея, что лидеры используют “харизматическое сигналирование” — жесты, мимику, интонации и взгляд — чтобы транслировать свои качества и намерения. Работа Лигля и коллег предлагает симметричное дополнение: последователи тоже подают сигналы о своих ключевых качествах, и одним из таких сигналов выступает взгляд.
С точки зрения теории сигналов:
  • Добросовестность — относительно “скрытая” черта (нельзя напрямую увидеть организованность или ответственность).
  • Взгляд, направленный на лидера в критические моменты коммуникации, может становиться “поведенческим индикатором”, который наблюдатели учатся интерпретировать как маркер добросовестности.
  • Это согласуется с представлениями о том, что в социальных и организационных контекстах люди быстро и активно извлекают информацию о чертах и намерениях из ограниченных фрагментов поведения.
Модель Большой пятерки рассматривает добросовестность как базовый фактор личности, связанный с саморегуляцией, целеустремленностью, аккуратностью, надежностью. В организационном контексте это, возможно, самая “ценная” черта: она предсказывает выполнение задач, соблюдение дедлайнов, минимизацию ошибок.
Работа Лигля и коллег показывает:
  • Добросовестность имеет наблюдаемые поведенческие корреляты в микродинамике невербального взаимодействия.
  • Наблюдатели интуитивно используют эти невербальные паттерны, чтобы оценить именно добросовестность, а не, скажем, экстраверсию.
Это важно теоретически: оно связывает классическую личностную модель с конкретным, измеримым поведением в реальной социальной ситуации.
Авторы предполагают несколько взаимодополняющих механизмов:
  • Регуляция взаимодействия. Прямой взгляд во время речи помогает удерживать внимание собеседника, сигнализирует о значимости сказанного и готовности к диалогу.
  • Демонстрация ответственности. Смотрящий в глаза человек воспринимается как более честный, уверенный и готовый “держать ответ”, что ассоциируется с добросовестностью.
  • Саморегуляция и планирование. Добросовестные люди лучше планируют свое поведение, в том числе невербальное, даже если это происходит неосознанно: они структурируют свои аргументы и поддерживают их соответствующими невербальными сигналами.
Таким образом, взгляд здесь — не просто рефлекс, а часть более широкого паттерна организованного, целенаправленного поведения.
Данное исследование показывает, что в кратком взаимодействии с лидером взгляд последователя может служить социальным сигналом его добросовестности, а наблюдатели действительно частично используют этот сигнал при формировании впечатлений. Более добросовестные люди, по данным мобильного айтрекинга, не просто “больше смотрят”, а инструментально направляют взгляд на лидера в моменты собственной речи, усиливая значимость своих аргументов.

При этом важно помнить: это не “универсальный детектор характера”, а один из множества поведенческих индикаторов, зависящих от культуры, контекста и индивидуальных различий. Работа поднимает больше вопросов, чем даёт окончательных ответов, и именно этим ценна: она открывает перспективное направление исследований — сигналы последователей в лидерстве — и одновременно напоминает практикам о необходимости аккуратности в интерпретации невербального поведения.
]]> Когда «страх еды» встречается со «страхом поправиться» https://soznanienauka.ru/news/17 https://soznanienauka.ru/news/17?amp=true Wed, 10 Dec 2025 08:38:00 +0300 Наталья Перминова Клиническая психология Что показывает крупнейшее исследование по ПИОПП и озабоченности весом

Когда «страх еды» встречается со «страхом поправиться»

Люди с патологическим избирательно-ограничительным потреблением пищи (ПИОПП, 6B83 МКБ-11) могут не только «бояться еды» или избегать её по сенсорным причинам, но и одновременно ограничивать питание из‑за страха набрать вес или изменить форму тела. Новое исследование почти 6 тысяч взрослых с вероятным ПИОПП показало: те, у кого к ПИОПП присоединяются классические «анорексические» и «булимические» мотивы, имеют более тяжёлые симптомы и более выраженные медицинские и психосоциальные последствия, чем те, у кого есть только ПИОПП‑симптомы без озабоченности весом и фигурой. Работа выполнена международной группой (Karolinska Institutet, Университет Северной Каролины и др.) в рамках проекта ARFID‑GEN и опубликована в International Journal of Eating Disorders (онлайн‑публикация 2025 г.).
ПИОПП — относительно новый диагноз, появившийся в DSM‑5 в 2013 году и уточнённый в DSM‑5‑TR (avoidant/restrictive food intake disorder (ARFID)) в 2022‑м, а в России он ожидает введения вместе с МКБ 11 пересмотра. Он описывает расстройство, при котором человек ограничивает количество и/или разнообразие пищи, но не из‑за стремления похудеть или изменить фигуру, а по другим причинам: низкий аппетит, сенсорная чувствительность, страх неприятных последствий (удушья, рвоты, боли и т.п.).

Ключевой момент: согласно DSM‑5‑TR и МКБ-11ПИОПП не может ставиться, если есть анорексия, булимия или любая другая выраженная озабоченность весом/фигурой. То есть формально справочники классификации болезней предлагает «линейку»: либо у человека ПИОПП, либо классическое расстройство пищевого поведения с образом тела в центре, но не оба сразу.

Однако за последние годы накопилось всё больше данных, клинических описаний и свидетельств людей с опытом заболевания, что эта граница в реальной жизни далеко не всегда работает. Публикуются кейсы подростков и взрослых, у которых:
  • есть типичные ПИОПП‑мотивы (сенсорная избирательность, страх удушья и т.п.),
  • и одновременно — выраженный страх поправиться, сильная неудовлетворённость телом, эпизоды переедания или компенсаторного поведения .

Латентно‑профильные и клинические исследования уже показывали, что:
  • у части пациентов с традиционными расстройствами пищевого поведения (РПП) — анорексией, булимией, компульсивным перееданием — тоже встречаются высокие баллы по ПИОПП‑измерениям (сенсорная избирательность, низкий аппетит, страх последствий еды);
  • есть «смешанный» фенотип: люди, у которых в одном клиническом профиле сплетаются и ПИОПП‑мотивы, и классические РПП‑мотивы.

На этом фоне Хана Зикграф с коллегами уже предлагали переписать критерии ПИОПП, сделав их «позитивными» (описать, что это такое, а не только чем не является), и допустить, что ПИОПП может сосуществовать с другими РПП, если есть отдельные, самостоятельные драйверы избегания/ограничения еды. Это вызвало оживлённую дискуссию — от поддержки до резкой критики.

Исследование Лив Хог и соавторов как раз отвечает на практический вопрос:
что происходит на уровне реальных данных, если посмотреть на большую выборку взрослых с вероятным ПИОПП и целенаправленно проверить, у кого из них есть также ограничения, мотивированные весом/формой тела?
Из 5747 человек с вероятным ПИОПП:
  • 57.6 % (3310) оказались в группе не связанной с наличием дополнительных РПП — то есть укладываются в существующее определение ПИОПП без озабоченности весом/фигурой;
  • около 36.5 % (2097) — имеют и ПИОПП‑симптомы, и значимое ограничение, мотивированное весом/фигурой;
  • ещё примерно 5.8 % в сумме — получили «двойной диагноз» ПИОПП + анорексия/булимия на уровне скрининга.

Т.е., более 40 % выборки с вероятным ПИОПП имели какую‑то форму ограничений, связанных с весом/фигурой, которые по действующим критериям либо полностью исключают диагноз ПИОПП, либо делают его крайне сомнительным.
Авторы предлагают две основные интерпретации своих результатов .

Интерпретация 1: ПИОПП‑симптомы — не специфичны и встречаются при других РПП

В этом сценарии:
  • сенсорная избирательность, низкий аппетит и страх последствий еды — транcдиагностические феномены, а не строго «маркер ПИОПП»;
  • при длительной рестрикции (например, при анорексии) могут появляться отвращение к пище, физиологически сниженный аппетит, страх дискомфорта в ЖКТ после еды;
  • физические и психосоциальные последствия (потеря веса, дефицит нутриентов, необходимость добавок, нарушение функционирования) также не уникальны для ПИОПП, а характерны для многих РПП.
Если так, то:
  • NIAS и PARDI‑AR‑Q — хорошие инструменты для оценки выраженности определённых симптомов, но не гарантируют чёткой дифференциации между ПИОПП и другими РПП;
  • включение ПИОПП‑измерений в критерии как «определяющих» может не повысить специфичность диагноза — ПИОПП останется «диагнозом исключения».

Интерпретация 2: есть реальный «смешанный фенотип» ПИОПП + классическое РПП

В этом варианте есть подгруппа людей, у которых одновременно присутствуют:
  • классические драйверы ПИОПП (сенсорика, низкий аппетит, страх последствий), и самостоятельные драйверы, связанные с весом/фигурой (страх набора веса, стремление к худобе, переедание с последующей компенсацией и т.п.);
  • у этих людей суммарная тяжесть расстройства выше: они переживают и «страх еды как таковой», и «страх набрать вес» — авторы говорят о возможном «двойном бремени»;
  • эти случаи не укладываются в критерии DSM‑5‑TR и МКБ-11, который запрещает ПИОПП при наличии других РПП‑симптомов, хотя клинически там очевидно присутствуют и ПИОПП‑мотивы, и классическая РПП‑патология.
Этот сценарий концептуально поддерживает:
  • предложения Зикграф и коллег — разрешить диагнозику ПИОПП в присутствии других РПП, если есть отдельные, специфические ПИОПП‑драйверы и соответствующие последствия (вес, нутриенты, функционирование);
  • аргументы сторонников более иерархических и дименсиональных моделей психопатологии (например, HiTOP, RDoC), где важны не столько «ярлыки», сколько профили симптомов.
  • Авторы подчёркивают, что их данные сами по себе не решают спор, поддерживать ли обновление критериев ПИОПП в точности в том виде, как предложено Зикграф и коллегами. Но они демонстрируют реальное наличие смешанного фенотипа и то, что этот фенотип связан с большей тяжестью и последствиями;
Жёсткое следование текущим критериям классификации болезней в таких случаях может искажать исследовательские выборки (исключая наиболее тяжёлых пациентов) и препятствовать постановке адекватного диагноза и подбору лечения.
Исследование Лив Хог и коллег — на сегодня самый масштабный количественный аргумент в пользу того, что граница между ПИОПП и классическими РПП далеко не всегда «чистая». Среди взрослых с вероятным ПИОПП значительная часть демонстрирует ограничения, мотивированные весом и фигурой, и именно у них симптомы в целом тяжелее, а риски медицинских и психосоциальных последствий выше.

Это ставит под сомнение практическую полезность жёсткого запрета на сопутствующую анорексию/булимию и образно‑телесные нарушения при диагностике ПИОПП. Если именно люди со «смешанным» фенотипом оказываются наименее заметны для существующей системы диагностики, мы рискуем лишить их адекватной помощи.

Пока профессиональное сообщество спорит, стоит ли менять DSM и МКБ‑критерии и как именно это делать, само исследование служит напоминанием: пациент всегда сложнее, чем одна рубрика в классификаторе. Возможно, будущее диагностики расстройств пищевого поведения — не в смене одного ярлыка на другой, а в более гибких и многомерных описаниях, которые позволяют видеть и лечить всю картину, а не только её «удобную» часть.
Авторы: Liv Hog, Casey M. MacDermod, Jennifer P. White, Jessica H. Baker, Jerry Guintivano, Jessica S. Johnson, Shelby N. Ortiz, Emily M. Pisetsky, Nadia Micali, Cynthia M. Bulik, Laura M. Thornton, Lisa Dinkler
Название: Co-Occurring Weight- and/or Shape-Motivated Restriction in 5747 Adults With Probable Avoidant/Restrictive Food Intake Disorder
Журнал: International Journal of Eating Disorders, 2025
DOI: https://doi.org/10.1002/eat.70011
]]> Когда мозги «подстраиваются»: чем отличается синхронизация мозга при живом общении и онлайн‑контакте https://soznanienauka.ru/news/18 https://soznanienauka.ru/news/18?amp=true Wed, 17 Dec 2025 13:05:00 +0300 Наталья Перминова Когнитивная психология

Когда мозги «подстраиваются»: чем отличается синхронизация мозга при живом общении и онлайн‑контакте

Люди уже привыкли обсуждать всё — от учёбы до личной жизни — в Zoom, мессенджерах и соцсетях. Но что в это время происходит с мозгом? Становимся ли мы «на одной волне» с собеседником через экран так же, как лицом к лицу?

Исследование, опубликованное в журнале Human Brain Mapping, как раз отвечает на этот вопрос. Авторы сравнили, как синхронизируется активность мозга двух людей при разных формах общения — офлайн и онлайн, голосом, по видео и текстом, — используя гиперсканирование ЭЭГ. Результат: живое общение по‑прежнему остаётся «золотым стандартом» для глубокой межмозговой синхронизации, но некоторые онлайн‑форматы (особенно текст с эмодзи) удивительно хорошо «сцепляют» мозги.

Зачем вообще изучать «синхронизацию мозга»

В социальной нейронауке всё больше внимания уделяется не отдельному мозгу, а тому, как два (и больше) мозга «работают вместе» во время реального взаимодействия.

  • Межличностная нейронная синхронизация (INS) — это согласование во времени активности мозга двух людей, когда они что‑то делают совместно: разговаривают, играют в дуэте, учатся, договариваются. Чем выше INS, тем чаще исследователи находят лучшее взаимопонимание и предсказуемость партнёра, более успешное выполнение совместной задачи и более высокий уровень эмоционального вовлечения и «чувства связи».

С появлением массового онлайн‑общения встаёт сразу несколько вопросов:

  • Насколько онлайн‑форматы общения (видео, голос, текст) снижают или меняют INS по сравнению с классическим «глаза в глаза»?
  • Что важнее для синхронизации: обратная связь (диалог / монолог), зрительный контакт, наличие мимики, эмодзи?
  • Можно ли считать онлайн‑общение полноценной заменой живого, если смотреть на мозг?

Работа Hu и коллег — одна из самых систематических попыток ответить на эти вопросы с помощью ЭЭГ‑гиперсканирования.
Выборка была относительно однородной: 62 молодых взрослых, в основном студенты и сотрудники лаборатории, образовывали 31 пару. После исключения данных с плохим качеством ЭЭГ осталось 30 диад. Все участники были правшами, без психических диагнозов, с нормальным или скорректированным зрением и — важная деталь — были хотя бы шесть месяцев знакомы друг с другом. То есть это не незнакомцы, но и не романтические партнёры или члены семьи: их отношения можно описать как «обычная рабоче‑учебная знакомость».

Экспериментальный дизайн строился вокруг трёх ключевых измерений: общение происходило либо очно, либо онлайн; было либо диалоговым с живой обратной связью, либо односторонним; и включало или не включало визуальную информацию о партнёре. В офлайн‑условиях участники либо сидели лицом к лицу, видя глаза, мимику и жесты друг друга, либо располагались спина к спине, полностью исключая зрительный канал. В онлайн‑режиме они общались через текстовые сообщения (в варианте с одними только словами или с использованием эмодзи) и через голосовую или видеосвязь, находясь при этом в разных звукоизолированных комнатах. Во всех форматах моделировались два режима: с взаимной обратной связью, когда происходил относительно свободный диалог, и без неё, когда один говорит или пишет, а другой лишь слушает или читает, не отвечая.

Темы обсуждений были намеренно выбраны нейтральными: повседневные университетские события, погода, опыт использования нейросетей и другие малоэмоциональные сюжеты. Это решение уменьшает вклад сильных аффективных реакций и позволяет сосредоточиться на структурных характеристиках взаимодействия — наличии диалога, визуального контакта, медиума коммуникации. В условиях без обратной связи задачей говорящего было три минуты рассказывать о личном опыте по заданной теме, а слушающий затем пересказывал услышанное. После эпизода партнёры оценивали качество общения, степень понимания и эмпатии. В диалоговом режиме оба свободно обменивались репликами, стараясь поддерживать разговор в рамках темы.

Технически регистрация проводилась методом гиперсканирования: у обоих участников пары одновременно записывалась электроэнцефалограмма с помощью 32‑канальных портативных систем. Сырой сигнал частотой 500 Гц подвергался стандартной для современной когнитивной нейронауки обработке: фильтрации, переотнесению к среднему, удалению артефактов движений и мышечной активности посредством независимого компонентного анализа, а затем декомпозиции по частотным диапазонам. Наибольшее внимание авторы уделяли медленным колебаниям в дельта‑диапазоне (от 1 до 3 Гц), поскольку именно здесь они обнаружили наиболее устойчивые эффекты синхронизации между мозгами партнёров.

Ключевые результаты

Обратная связь (диалог) почти всегда усиливает синхронизацию. Пошаговый обмен репликами и двусторонность — критически важны для синхронизации мозгов, независимо от того, онлайн это или офлайн, голос или текст.
Визуальный канал (лицо, взгляд, мимика, видео, эмодзи) — также мощный фактор. Зрение и невербальная информация (взгляд, мимика, визуальные подсказки) систематически усиливают INS — как офлайн, так и онлайн.
Офлайн общение в среднем синхронизирует мозги сильнее, чем онлайн, но текст с эмодзи неожиданно силён. На уровне коры наиболее плотные и связанные мозг-мозг сети возникают при личном общении глаза в глаза, затем через видеозвонок, и только потом через текст с эмодзи.

Практическое значение: что это значит для психологии, образования и онлайн‑жизни

Для психотерапии и консультирования
Очные сессии, особенно с активной обратной связью и зрительным контактом, по данным этого и других исследований, дают более плотную и эффектную межмозговую синхронизацию.
При работе онлайн стоит:
  • отдавать приоритет видео, а не только голосу;
  • стимулировать активный диалог (вопросы, рефрейминг, регулярные «чекины»);
  • использовать невербальные элементы (жесты, выражение лица).
Для образования
Живые очные занятия с обсуждением и вопросами, вероятно, лучше выравнивают когнитивные процессы учащихся, чем пассивные онлайн‑лекции.
В онлайн‑курсах можно:
  • усиливать интерактив (опросы, дискуссии, работа в парах),
  • использовать видео вместо чистого аудио,
  • продумывать, когда текстовые форматы (чат, форумы) будут эффективны: они могут давать высокую временную согласованность и хорошо подходить для синхронизации внимания при чтении и обсуждении.
Для повседневного общения и работы.
Если цель — глубокое взаимопонимание, согласование действий и эмоциональная близость, данные подтверждают очевидный, но важный вывод: личная встреча остаётся наилучшим вариантом.
Среди онлайн‑форм:
  • видеозвонок предпочтительнее чистого голосового;
  • диалог важнее монолога (однонаправленных записей, голосовых и т. п.);
  • текст с эмодзи может быть неожиданно эффективным для «подстройки», но он вовлекает более узкий набор областей мозга, чем живое общение или видеосвязь.

Заключение

Исследование Hu и коллег демонстрирует, что:
  • Обратная связь и диалог — фундаментальный механизм межмозговой синхронизации: когда общение двустороннее, мозги собеседников сильнее «подстраиваются» друг к другу.
  • Визуальные сигналы и взгляд значительно усиливают INS как в живом, так и в онлайн‑общении.
  • Живое общение лицом к лицу остаётся самым богатым и интегративным форматом с точки зрения мозг–к–мозгу сетей, хотя некоторые онлайн‑формы (особенно текст с эмодзи) могут обеспечивать высокое совпадение временных паттернов активности.
  • Онлайн‑взаимодействие — не полная замена офлайна, но его качество можно улучшать, усиливая визуальную компоненту и двусторонний обмен.
Для психологов, педагогов и исследователей это работа, которая не просто фиксирует эффект «Zoom‑усталости», а расщепляет его на конкретные факторы — обратная связь, взгляд, формат информации — и показывает, как именно они отражаются в динамике двух взаимодействующих мозгов.
Авторы: Shiang Hu, Piqiang Zhang, Yuhao Fang, Xiao Gong, Lihao Fu, Enguang Ma, Debin Zhou, Zhao Lv, Pedro A. Valdes‑Sosa
Название: Dyadic Neural Synchronization: Differences between Offline and Computer-assisted Online Verbal Interaction
Журнал: Human Brain Mapping, том 46, выпуск 18, 2025 г.
DOI: 10.1002/hbm.70436
]]> Укрощение гнева: как эмоциональная регуляция связана с агрессией https://soznanienauka.ru/news/19 https://soznanienauka.ru/news/19?amp=true Tue, 23 Dec 2025 07:00:00 +0300 Наталья Перминова Социальная психология

Укрощение гнева: как эмоциональная регуляция связана с агрессией

Крупный мета-анализ 171 исследования показал, что трудности с управлением эмоциями значительно повышают риск агрессивного поведения, а проблемы с импульсным контролем играют ключевую роль. Работа опубликована в журнале Aggressive Behavior командой Ливерпульского университета.

Почему одни люди в конфликтной ситуации сохраняют спокойствие, а другие мгновенно вспыхивают? Этот вопрос давно интересует психологов, изучающих агрессию. За последние два десятилетия исследователи всё больше внимания уделяют эмоциональной регуляции — нашей способности понимать, модулировать и выражать эмоции. Новый мета-анализ, объединивший данные более четверти миллиона участников, предлагает наиболее полную на сегодняшний день картину того, как навыки эмоциональной регуляции связаны с различными формами агрессивного поведения.

Эмоциональная регуляция: между адаптацией и дисфункцией

Эмоциональная регуляция представляет собой комплекс психологических процессов, позволяющих нам управлять своими эмоциональными реакциями. Согласно процессуальной модели Джеймса Гросса, мы используем различные стратегии на разных этапах эмоционального реагирования. Некоторые стратегии считаются адаптивными: когнитивная переоценка ситуации, принятие эмоций, позитивное переключение внимания. Другие классифицируются как дезадаптивные: подавление эмоций, руминация (навязчивое «пережёвывание» негативных мыслей), избегание.
Альтернативный подход, предложенный Кимом Грацем и Лизой Ремер, рассматривает эмоциональную регуляцию как набор компетенций: эмоциональная осведомлённость, ясность эмоций, принятие эмоциональных реакций, способность контролировать импульсы в состоянии дистресса, доступ к эффективным стратегиям регуляции и способность действовать целенаправленно, несмотря на негативные эмоции. Дефицит любой из этих способностей указывает на трудности эмоциональной регуляции.

Масштаб исследования

Команда учёных под руководством Кимберли Смит из Ливерпульского университета провела систематический обзор и мета-анализ, охватив научную литературу с 2007 по 2024 год. Из первоначально выявленных 16 369 публикаций для анализа были отобраны 137 статей, описывающих 171 независимое исследование. Общая выборка составила 252 605 участников в возрасте от 16 до 96 лет.
Исследования включали разнообразные популяции: студентов колледжей (76 исследований), представителей общей популяции (58 исследований), клинические выборки с психиатрическими диагнозами (18 исследований) и правонарушителей (19 исследований). Большинство работ было кросс-секционными, использовавшими опросники для измерения как эмоциональной регуляции, так и агрессии. Примечательно, что 85% всех исследований были опубликованы после 2015 года, что свидетельствует о стремительно растущем интересе к этой теме.

Главные находки: размеры эффектов

Результаты мета-анализа продемонстрировали устойчивые, статистически значимые связи между эмоциональной регуляцией и агрессией, хотя величина этих эффектов различалась в зависимости от типа стратегий.
Адаптивные стратегии показали небольшую отрицательную связь с агрессией (r = -0.090). Это означает, что люди, чаще использующие когнитивную переоценку и другие конструктивные стратегии, демонстрировали несколько более низкие уровни агрессии. Однако после применения процедуры коррекции на возможную систематическую ошибку публикаций (PET-анализ) этот эффект стал статистически незначимым (r = -0.106). Это говорит о том, что защитный эффект адаптивных стратегий может быть менее надёжным, чем первоначально казалось. Дезадаптивные стратегии, напротив, продемонстрировали умеренную положительную связь с агрессией (r = 0.329), которая оставалась значимой даже после коррекции на систематическую ошибку (r = 0.355). На практическом языке это означает, что при случайном выборе двух людей человек с более высоким уровнем агрессии с вероятностью 61% будет также демонстрировать более частое использование дезадаптивных стратегий, таких как руминация и подавление эмоций. Трудности эмоциональной регуляции показали связь с агрессией среднего размера (r = 0.248, после коррекции r = 0.281). Анализ отдельных компонентов шкалы DERS (Difficulties in Emotion Regulation Scale) выявил интересную закономерность: наиболее сильная связь обнаружилась для трудностей импульсного контроля (r = 0.343), за которыми следовали ограниченный доступ к стратегиям регуляции (r = 0.295) и трудности целенаправленного поведения (r = 0.240). Наименьшую связь показала эмоциональная осведомлённость (r = 0.080).

Когда эффект сильнее: роль модераторов

Детальный анализ показал, что связь между эмоциональной регуляцией и агрессией варьируется в зависимости от нескольких ключевых факторов.
Тип агрессии имел значение. Физическая агрессия и «другие» формы (включая вербальную агрессию, враждебность, гнев) демонстрировали более сильные связи с дезадаптивными стратегиями и трудностями регуляции, чем сексуальная агрессия. Для адаптивных стратегий связь с сексуальной агрессией была незначимой, хотя этот результат основан на данных лишь одного исследования и требует осторожной интерпретации. Мишень агрессии также оказалась важным фактором. Интересно, что связи оказались слабее для агрессии, направленной на интимных партнёров, по сравнению с другими мишенями. Это может отражать специфическую динамику отношений в парах, где действуют дополнительные защитные и провоцирующие факторы. Мотивация агрессии показала предсказуемый паттерн: трудности эмоциональной регуляции значительно сильнее связаны с реактивной агрессией (r = 0.404) — импульсивными вспышками в ответ на провокацию, чем с проактивной (r = 0.222) — спланированной, инструментальной агрессией. Однако неожиданным оказалось то, что использование дезадаптивных стратегий одинаково связано с обоими типами мотивации. Это бросает вызов упрощённому представлению о том, что проактивная агрессия не связана с эмоциональной дисрегуляцией.

Нейробиологическое объяснение

Как исследователи объясняют выявленные закономерности? Ключ кроется во взаимодействии между «эмоциональным» и «рациональным» мозгом. Нейровизуализационные исследования показывают, что при провокации у людей активируются области мозга, связанные с импульсным контролем и нисходящей регуляцией эмоций — в первую очередь латеральная и медиальная префронтальная кора.
Когнитивная переоценка — стратегия переосмысления провоцирующей ситуации — требует значительных когнитивных усилий и эффективной работы этих префронтальных областей. Когда эти системы работают недостаточно эффективно или человек не обладает навыками их использования, возрастает риск импульсивных, реактивных вспышек агрессии.
Подавление эмоций, напротив, может создавать парадоксальный эффект. Вместо того чтобы уменьшить эмоциональное напряжение, оно часто усиливает внутреннее физиологическое возбуждение и поддерживает враждебные мысли. Руминация — постоянное «прокручивание» обид и гнева — подливает масла в огонь, увеличивая вероятность агрессивного реагирования.

Ограничения и осторожность в выводах

Несмотря на масштаб исследования, авторы честно признают его ограничения. Во-первых, 98% включённых работ имели кросс-секционный дизайн, что не позволяет делать выводы о причинно-следственных связях. Мы знаем, что трудности эмоциональной регуляции и агрессия связаны, но остаётся неясным, что первично: приводят ли проблемы с регуляцией к агрессии, или агрессивное поведение само по себе нарушает способность регулировать эмоции.
Во-вторых, все данные получены из опросников самоотчёта, которые уязвимы для социально-желательных ответов и ограниченного самопонимания. Экспериментальные методы, нейровизуализация, дневниковые исследования или методы экологической моментальной оценки могли бы дать более детальную картину.
В-третьих, хотя тесты на систематическую ошибку публикаций (включая PET-PEESE и p-кривые) показали относительно обнадёживающие результаты, особенно для дезадаптивных стратегий и трудностей регуляции, невозможно полностью исключить влияние неопубликованных исследований с нулевыми результатами.
Наконец, для некоторых подгрупп анализа данных было недостаточно. Например, связь адаптивных стратегий с сексуальной агрессией основана на единственном исследовании, что делает этот вывод крайне предварительным.

От науки к практике

Что означают эти находки для профилактики и коррекции агрессивного поведения? Результаты указывают на несколько перспективных направлений.
Тренинги импульсного контроля заслуживают особого внимания, учитывая, что трудности контроля импульсов показали наиболее сильную связь с агрессией. Программы, обучающие техникам управления гневом в момент его возникновения, могут быть особенно эффективны. Вмешательства, ориентированные на руминацию, могут помочь людям прервать циклы навязчивого «пережёвывания» обид и враждебных мыслей. Техники осознанности (mindfulness) показали в отдельных исследованиях потенциал для снижения агрессии именно через улучшение эмоциональной регуляции. Комплексные подходы, такие как ментализация-ориентированная терапия, которые развивают эмоциональную осведомлённость, принятие эмоций и рефлексию, могут оказаться полезными, особенно для работы с реактивной агрессией.
Однако авторы призывают к осторожности в отношении эффективности простого обучения «адаптивным» стратегиям вроде когнитивной переоценки. Слабая и статистически ненадёжная связь этих стратегий со снижением агрессии предполагает, что их защитный эффект может быть более тонким или контекстно-зависимым, чем обычно предполагается.
Выводы этого масштабного мета-анализа подтверждают то, что многие клиницисты интуитивно знают: агрессия редко возникает на пустом месте — она произрастает из неспособности эффективно справляться с эмоциональными бурями. Понимание того, какие именно навыки эмоциональной регуляции наиболее важны для предотвращения агрессии, открывает путь к более целенаправленным и эффективным вмешательствам.

Авторы Smith, K., Jones, A., Daly, N., Widdrington, H., Garofalo, C., & Gillespie, S. M.
Название: Emotion Regulation and Aggression: A Systematic Review and Meta-Analysis.
Журнал: Aggressive Behavior, 2025
DOI: https://doi.org/10.1002/ab.70055
]]> Когда прощение не приходит: как отзывчивость партнера влияет на неумолимость после ссоры https://soznanienauka.ru/news/20 https://soznanienauka.ru/news/20?amp=true Tue, 23 Dec 2025 11:00:00 +0300 Наталья Перминова Социальная психология

Когда прощение не приходит: как отзывчивость партнера влияет на неумолимость после ссоры

Новое исследование канадских психологов показывает, что способность партнера быть внимательным и чутким после проступка может существенно снизить уровень неумолимости у пострадавшей стороны. Работа, опубликованная в Journal of Marital and Family Therapy, впервые систематически изучает связь между воспринимаемой отзывчивостью партнера и различными измерениями неумолимости — конструкта, который долгое время оставался в тени исследований прощения.

Прощение и неумолимость: не два полюса одного континуума

В течение десятилетий психологи изучали прощение как позитивный ответ на нарушения в отношениях. Однако его антипод — неумолимость — традиционно рассматривался просто как отсутствие прощения, что создавало методологическую проблему. Исследователи пытались измерить неумолимость, просто переворачивая шкалы прощения, что ограничивало понимание этого явления.
Работы последних лет, включая новаторские исследования Стэкхауса и коллег, показали, что неумолимость и прощение — это отдельные психологические процессы, которые могут существовать независимо друг от друга. Человек может заявлять, что простил обиду, но при этом сохранять элементы неумолимости. Более того, неумолимость не всегда является дисфункциональной реакцией. В случае серьезных проступков, особенно связанных с повторной виктимизацией, она может служить механизмом самозащиты и проявлением психологической устойчивости.
Неумолимость включает три измерения: когнитивно-оценочное (восприятие проступка как непростительного), эмоционально-руминативное (гнев и обида, мешающие двигаться дальше) и реконструирование образа обидчика (изменение восприятия партнера после проступка). Понимание факторов, влияющих на каждое из этих измерений, критически важно для разработки эффективных терапевтических вмешательств.

Замысел исследования

Команда психологов из университетов Оттавы, Монреаля и Шербрука под руководством Эдже Йылмаз и Кэтрин Пелокен решила исследовать, как воспринимаемая отзывчивость партнера связана с уровнем неумолимости после нарушений в романтических отношениях. Отзывчивость партнера определяется как процесс, при котором человек чувствует, что партнер внимателен к его центральным, определяющим личность характеристикам и поддерживающе реагирует на них.
В исследовании приняли участие 256 пар из Канады, находящихся в отношениях не менее двух лет и проживающих вместе. Средний возраст участников составил 32,6 года, средняя длительность отношений — восемь лет. Выборка была достаточно разнообразной по гендерной идентичности и сексуальной ориентации: около четверти участников идентифицировали себя как негетеросексуальные, что редко встречается в исследованиях пар. Однако в плане этнического состава выборка оказалась гомогенной — 94% участников идентифицировали себя как белые.
Участников попросили вспомнить и описать конкретное нарушение в их текущих отношениях — любое поведение партнера, которое нарушило установленные нормы или не соответствовало их ценностям и ожиданиям. Проступки варьировались от нарушенных обещаний и недостатка внимания до измен и вторжения в личное пространство. Важно отметить, что участники также оценивали серьезность проступка и время, прошедшее с момента его совершения — эти переменные контролировались в основном анализе.
Для измерения неумолимости использовалась валидизированная франкоязычная версия Шкалы неумолимости из 13 пунктов, разработанной Стэкхаусом. Воспринимаемая отзывчивость партнера оценивалась с помощью Шкалы воспринимаемой отзывчивости и нечувствительности, которая включает две подшкалы: отзывчивость (степень, в которой человек чувствует себя понятым, валидированным и важным для партнера) и нечувствительность (восприятие партнера как отстраненного и безразличного к потребностям).

Что обнаружили исследователи

Результаты анализа методом диадических путевых моделей продемонстрировали устойчивые связи между отзывчивостью партнера и всеми тремя измерениями неумолимости. Пострадавшие партнеры, которые воспринимали своего партнера как более отзывчивого после проступка, демонстрировали значимо более низкие уровни неумолимости по всем измерениям. Статистические коэффициенты показали негативные корреляции средней и высокой силы: стандартизированные коэффициенты регрессии варьировались от -0.18 до -0.33.
Обратная картина наблюдалась для нечувствительности: чем более нечувствительным воспринимался партнер, тем выше были показатели неумолимости по всем трем измерениям. Позитивные ассоциации были статистически значимы с коэффициентами от 0.18 до 0.30. Эти эффекты сохранялись даже после контроля важных переменных — воспринимаемой серьезности проступка и времени, прошедшего с момента его совершения.
Интересно, что модели продемонстрировали хорошее соответствие данным, при этом анализ не выявил различий между мужчинами и женщинами, что позволило авторам рассматривать пары как неразличимые диады. Это означает, что обнаруженные закономерности одинаково применимы к партнерам независимо от их гендера.
В среднем участники сообщили об относительно низких уровнях неумолимости и высоких показателях воспринимаемой отзывчивости партнера, что может говорить о том, что в выборке преобладали пары с функционирующими отношениями, успешно справлявшиеся с проступками.

Как это объяснить

Авторы предлагают несколько объяснений обнаруженных связей. Когда обидевший партнер демонстрирует эмпатию, внимание и валидацию чувств после проступка, это может смягчить негативные последствия нарушения несколькими путями.
Во-первых, отзывчивое поведение может снижать эмоционально-руминативное измерение неумолимости, поскольку пострадавший партнер чувствует себя услышанным и понятым, что уменьшает потребность в руминации и переживании гнева. Когда эмоциональный опыт получает признание, это способствует эмоциональной регуляции и снижает интенсивность негативных переживаний.
Во-вторых, отзывчивость влияет на реконструирование образа обидчика. Если партнер проявляет заботу и присутствие после проступка, это помогает пострадавшей стороне сохранить или восстановить позитивное восприятие партнера, уменьшая разрыв между тем, каким партнер был до проступка, и его образом после. Эмпатичное поведение как бы говорит: "Это все еще я, человек, который заботится о тебе".
Наконец, даже когнитивно-оценочное измерение, которое касается самого акта нарушения и его непростительности, оказалось связанным с отзывчивостью. Хотя отзывчивость не может отменить факт проступка, она может влиять на то, насколько непростительным он воспринимается. Когда партнер демонстрирует приверженность отношениям через отзывчивое поведение, это может снижать оценку серьезности и непростительности проступка.
Нечувствительность, напротив, действует в обратном направлении. Когда партнер после проступка проявляет безразличие и отстраненность, это не только не смягчает последствия нарушения, но и усугубляет их. Отсутствие эмпатии может восприниматься как дополнительное предательство, усиливая все три измерения неумолимости.

Ограничения и вопросы

При всей значимости результатов исследование имеет важные ограничения. Самое существенное — это кросс-секционный дизайн, который не позволяет делать выводы о причинно-следственных связях. Возможно альтернативное объяснение: если пострадавший партнер более склонен прощать и работать над отношениями, это может влиять на то, как он воспринимает отзывчивость обидевшего партнера. Направление влияния остается неясным.
Второе ограничение касается выборки. Недостаток этнического разнообразия затрудняет обобщение результатов на людей из различных культурных контекстов. Исследования показывают, что социальные нормы и ожидания могут существенно влиять на то, как представители маргинализированных групп переживают и выражают неумолимость. Необходимы дополнительные исследования с более разнообразными выборками.
Третье ограничение связано с характером проступков. В среднем участники оценивали пережитые нарушения как умеренно серьезные, и большинство сообщили о относительно низких уровнях неумолимости. В парах, столкнувшихся с более серьезными проступками — такими как насилие или повторные измены — отзывчивость партнера может оказывать меньшее влияние на неумолимость. В таких случаях неумолимость может быть более обоснованной и защитной реакцией.
Наконец, сам конструкт неумолимости как отдельного от прощения явления все еще требует дополнительных методологических подтверждений, поскольку эта область исследований находится в начальной стадии развития.

Значение для практики и будущие направления

Несмотря на ограничения, исследование предлагает важные ориентиры для терапевтической работы с парами, пережившими нарушения в отношениях. Результаты указывают на то, что продвижение отзывчивости у обидевшего партнера может стать важным компонентом процесса исцеления. Однако важно понимать, что отзывчивость — это лишь один из элементов сложного процесса восстановления после проступка.
Клиницисты, работающие с парами в контексте нарушений доверия, могут использовать эти находки для структурирования терапевтического процесса. Помощь обидевшему партнеру в развитии способности внимательно слушать, валидировать переживания и демонстрировать приверженность отношениям может способствовать снижению неумолимости у пострадавшей стороны. Одновременно терапевты могут поддерживать пострадавших партнеров в их процессе исцеления, включая помощь в установлении границ и понимании контекста проступка.
Важно также помнить о потенциально адаптивной функции неумолимости. В ситуациях серьезных проступков или рисков повторной виктимизации поспешное давление на прощение может быть контрпродуктивным. Исследование подтверждает необходимость взвешенного подхода, который признает право пострадавшего партнера на установление границ и защиту своего благополучия.
Будущие исследования должны использовать лонгитюдные дизайны для прояснения направления причинно-следственных связей и изучения динамики изменения неумолимости и отзывчивости во времени. Также важно исследовать другие релевантные переменные — извинения, эмпатию, чувство вины у обидевшего партнера — чтобы создать более полную модель процессов разрешения нарушений в парах.
Работа Йылмаз и коллег привносит важный вклад в понимание того, что происходит в отношениях после проступков. Показывая связь между межличностными процессами и переживанием неумолимости, исследование открывает новые перспективы для терапевтических вмешательств, которые учитывают не только индивидуальную готовность простить, но и качество взаимодействия между партнерами на пути к исцелению и возможному примирению.
Авторы: Yilmaz, E., Jean, M., Brassard, A., & Péloquin, K.
Название: Could Partner Responsiveness be Involved in the Unforgiveness Process Following a Relational Transgression?
Журнал: Journal of Marital and Family Therapy, 2025
DOI: https://doi.org/10.1111/jmft.70109
]]> Энергетический парадокс: как мозг при легких когнитивных нарушениях экономит силы https://soznanienauka.ru/news/21 https://soznanienauka.ru/news/21?amp=true Tue, 23 Dec 2025 17:00:00 +0300 Наталья Перминова Когнитивная психология

Энергетический парадокс: как мозг при легких когнитивных нарушениях экономит силы

Новое исследование с применением теории управления сетями показало, что мозг людей с легкими когнитивными нарушениями требует меньше энергии для переключения между состояниями активности в лимбической системе. Это может указывать на компенсаторный механизм на ранних стадиях нейродегенерации — или на начало необратимых изменений. Работа опубликована в журнале Human Brain Mapping группой ученых из Cornell University и Weill Cornell Medicine.

Когда забывчивость становится сигналом

Легкие когнитивные нарушения (ЛКН) занимают промежуточное положение между нормальным старением и болезнью Альцгеймера. Около 15,56% людей старше 50 лет во всем мире живут с этим диагнозом, и с возрастом распространенность растет. Проблема в том, что ЛКН — это критическая точка: именно на этом этапе у человека значительно повышается риск развития деменции. Если бы мы могли выявлять характерные изменения мозга на стадии ЛКН, это открыло бы окно для ранних вмешательств, способных замедлить прогрессирование когнитивного упадка.
Традиционно исследователи искали структурные изменения — атрофию определенных областей мозга на МРТ. Однако функциональные изменения могут появляться еще раньше, до того как станут заметны анатомические повреждения. Именно поэтому в последние годы внимание переместилось на функциональную МРТ и диффузионную МРТ, которые позволяют увидеть, как работают и взаимодействуют нейронные сети. Но как понять, насколько «дорого» мозгу обходятся эти функциональные изменения? Сколько энергии требуется для переключения между разными режимами активности?

Теория управления встречается с нейронаукой

Ученые под руководством Церен Тозлу применили относительно новый подход — теорию управления сетями (Network Control Theory, NCT). Эта математическая концепция, пришедшая из инженерии, позволяет моделировать, сколько «усилий» требуется системе для перехода из одного состояния в другое. В применении к мозгу NCT объединяет данные о структурных связях (полученные с помощью диффузионной МРТ) и функциональной активности (из функциональной МРТ покоя) для расчета минимальной энергии, необходимой для перехода между различными паттернами активности мозга.
Помимо энергетического «ландшафта», исследователи измерили энтропию сигнала фМРТ — показатель сложности и непредсказуемости нейронной активности. Высокая энтропия означает более сложный, менее предсказуемый сигнал, что обычно связывают с гибкостью и адаптивностью мозга.
В исследовании приняли участие 499 здоровых людей (средний возраст 66,7 лет) и 55 пациентов с ЛКН (средний возраст 71,9 лет). У всех пациентов с ЛКН был подтвержденный биомаркер болезни Альцгеймера — либо позитивное ПЭТ-сканирование на амилоид-бета, либо анализ спинномозговой жидкости, показавший патологические уровни амилоида-бета, тау-белка и фосфорилированного тау.

Как идентифицировать состояния мозга

Первым шагом было выявление типичных паттернов активности мозга. Исследователи применили метод кластеризации k-средних к данным фМРТ всех участников, разделив мозговую активность на шесть основных состояний. Эти состояния представляли собой три пары антикоррелирующих паттернов с высокой и низкой амплитудой активности в сетях: дорсального внимания (DAN+/-), сети пассивного режима работы мозга (DMN+/-) и зрительной сети (VIS+/-).
Затем, используя усредненный структурный коннектом из базы данных Human Connectome Project-Aging (включавший 716 человек подходящего возраста), ученые рассчитали переходную энергию (TE) — минимальную энергию, необходимую для перехода между каждой парой состояний или для сохранения текущего состояния.

Неожиданная экономия

Главный результат оказался контринтуитивным: в лимбической сети пациенты с ЛКН требовали значительно меньше энергии для переходов между состояниями по сравнению со здоровыми людьми (скорректированное p = 0,028). Это противоречило первоначальной гипотезе исследователей, которые ожидали увидеть повышенную энергетическую «стоимость» переключений при нейродегенерации.
Глобальная энтропия также была снижена у пациентов с ЛКН (p = 7,29×10⁻⁷), причем 199 из 200 исследованных областей мозга показали значимо более низкую энтропию по сравнению с контрольной группой. Это указывает на снижение сложности функциональной активности при когнитивных нарушениях.
Особенно интересной оказалась связь между энтропией и уровнем амилоида-бета у пациентов с ЛКН: чем выше была глобальная концентрация патологического белка, тем выше была глобальная энтропия (ρ = 0,632, p = 0,041).

Два возможных объяснения

Как интерпретировать снижение переходной энергии в лимбической системе при ЛКН? Авторы предлагают два основных объяснения.
Первое — это прямое следствие нейродегенерации. Синаптическая дисфункция и потеря нейронов приводят к снижению функциональной активности, а значит, и метаболических потребностей сети. Меньше активных нейронов — меньше энергии требуется для изменения состояния. Это согласуется с данными ПЭТ-исследований глюкозного метаболизма, показывающих снижение потребления глюкозы в височно-теменных областях и задней поясной коре при ЛКН и болезни Альцгеймера.
Второе объяснение более оптимистично и предполагает компенсаторный механизм. Возможно, мозг на ранних стадиях когнитивных нарушений функционально «перестраивается», увеличивая активность определенных областей в ответ на накопление патологических белков. Эта функциональная гиперактивация может облегчать переходы между состояниями, снижая их энергетическую стоимость. Предыдущие исследования действительно показывали повышенную активацию гиппокампа и медиальной височной доли — компонентов лимбической системы — у пациентов с ЛКН по сравнению как со здоровыми людьми, так и с пациентами с развившейся болезнью Альцгеймера.
Подобная компенсаторная гиперактивность наблюдалась и при других нейродегенеративных заболеваниях. Предыдущая работа той же исследовательской группы показала, что при рассеянном склерозе на ранних стадиях инвалидизации переходная энергия снижена, но при прогрессировании болезни этот паттерн меняется на противоположный. Это может указывать на временный характер компенсации: на определенном этапе мозг больше не может поддерживать компенсаторные механизмы, и они «ломаются» под грузом накопившихся повреждений.

Парадокс амилоида и энтропии

Особенно интригующим оказалось противоречие в данных по энтропии. С одной стороны, глобальная энтропия у пациентов с ЛКН была ниже, чем у здоровых людей, что указывает на снижение сложности мозговой активности при когнитивных нарушениях. С другой стороны, среди самих пациентов с ЛКН более высокие уровни амилоида-бета коррелировали с повышенной энтропией.
Как объяснить это кажущееся противоречие? Авторы предполагают нелинейную зависимость между нейродегенерацией и сложностью функциональной активности. На ранних стадиях ЛКН накопление амилоида-бета может вызывать сетевую гиперактивность или компенсаторную дизрегуляцию, приводя к повышению нерегулярности сигнала. Это не здоровая динамическая сложность, а скорее патологическая непредсказуемость, связанная с нарушением баланса между возбуждающими и тормозными синапсами. Экспериментальные исследования показывали, что повышенные уровни амилоида-бета действительно дифференциально воздействуют на разные типы синапсов, приводя к аномальным паттернам сетевой активности.

Ограничения и перспективы

Важно признать несколько существенных ограничений исследования. Во-первых, это кросс-секционный дизайн — ученые сравнивали две разные группы людей в один момент времени, а не отслеживали изменения у одних и тех же пациентов. Это не позволяет проследить динамику энергетического ландшафта при прогрессировании когнитивных нарушений.
Во-вторых, для расчета переходной энергии использовался усредненный структурный коннектом из базы данных HCP-Aging, а не индивидуальные коннектомы участников. Хотя этот подход оправдан (индивидуальная диффузионная МРТ была недоступна), известно, что структурные связи при ЛКН отличаются от нормы. Использование усредненного коннектома могло повлиять на результаты.
В-третьих, группа ЛКН была значимо старше контрольной группы (71,9 года против 66,7), и хотя возраст учитывался в статистических моделях, невозможно полностью исключить остаточное влияние возрастных изменений, которые сами по себе влияют на энтропию и переходную энергию.
Наконец, исследование не включало пациентов с развившейся болезнью Альцгеймера. Без данных о более поздних стадиях когнитивного снижения невозможно окончательно определить, отражает ли наблюдаемое снижение энергии компенсацию или начало необратимой деградации.

Взгляд в будущее

Несмотря на ограничения, работа открывает важные перспективы. Во-первых, она демонстрирует потенциал теории управления сетями как инструмента для выявления ранних биомаркеров когнитивных нарушений. Паттерны переходной энергии и энтропии могут дополнить существующие методы диагностики, основанные на ПЭТ и анализе биомаркеров в крови.
Во-вторых, понимание того, какие сети и в каком направлении меняют свою энергетическую динамику, может помочь в разработке таргетных неинвазивных вмешательств. Транскраниальная магнитная стимуляция уже используется для лечения депрессии, и NCT помогает персонализировать выбор зон воздействия. Возможно, аналогичный подход применим и к ЛКН — для модуляции сетевой активности с целью замедлить когнитивное снижение.
Самый важный вопрос остается открытым: является ли снижение переходной энергии в лимбической сети признаком компенсаторной адаптации или началом функционального коллапса? Ответ может дать только лонгитюдное исследование, которое проследит, как меняется энергетический ландшафт мозга по мере прогрессирования от здорового старения через ЛКН к болезни Альцгеймера. Такие данные не только углубят наше понимание механизмов нейродегенерации, но и могут указать на критические окна для терапевтических вмешательств.
Авторы: Dara Neumann, Qolamreza R. Razlighi, Yaakov Stern, Davangere P. Devanand, Keith W. Jamison, Amy Kuceyeski, Ceren Tozlu
Название: Disrupted Energetic and Entropic Landscape in IndividualsWith Mild Cognitive Impairment: Insights From NetworkControl Theory
Журнал: Human Brain Mapping, 2025
DOI: https://doi.org/10.1002/hbm.70427
]]> Город не делает детей умнее: новое исследование бросает вызов мифу об урбанизации https://soznanienauka.ru/news/22 https://soznanienauka.ru/news/22?amp=true Wed, 24 Dec 2025 07:00:00 +0300 Наталья Перминова Когнитивная психология

Город не делает детей умнее: новое исследование бросает вызов мифу об урбанизации

Масштабное исследование в Бутане показало, что когнитивное развитие детей зависит не от близости к городским институтам или плотности населения, а от социоэкономического статуса семьи. Работа, проведенная учеными из Уппсальского университета и опубликованная в журнале Developmental Science, ставит под сомнение распространенное представление о том, что урбанизация автоматически улучшает возможности для развития детей.

Урбанизация: благо или ловушка?

Более трети мирового населения к 2030 году будет жить в городах с населением не менее 500 тысяч человек. Урбанизация традиционно рассматривается как двигатель прогресса: города предлагают лучшее образование, качественную медицину, более высокие доходы. Для семей с детьми переезд в город часто воспринимается как билет в лучшую жизнь. Но действительно ли городская среда сама по себе способствует развитию детей? Или за кажущимися преимуществами скрывается другой, более фундаментальный фактор?
Команда исследователей под руководством Умай Сен решила разобраться в этом вопросе комплексно, не ограничиваясь одним-двумя показателями урбанизации. Ученые выбрали для исследования Бутан — страну Южной Азии, переживающую стремительную урбанизацию. С 2005 по 2017 год доля городского населения здесь выросла с 31% до 38%, что делает Бутан одной из самых быстро урбанизирующихся стран региона.

Как изучали влияние города на развитие детей

В исследовании приняли участие 443 семьи с детьми в возрасте от 3 до 5 лет из четырех регионов западного Бутана. Выборка включала как жителей крупных городов (столица Тхимпху с населением более 114 тысяч человек), так и сельских районов с крайне ограниченным доступом к городской инфраструктуре из-за гористого рельефа. Данные собирались с мая по июль 2022 года в центрах раннего развития и первичной медицинской помощи.
Методология исследования выделяется своей комплексностью. Ученые не просто сравнивали «город» и «деревню», а создали многомерную модель урбанизации, включающую три ключевых компонента. Во-первых, скученность — показатель, отражающий численность населения и плотность населения в административной единице gewog (группа деревень в пределах района), где проживала семья. Во-вторых, доступ к институтам — общее количество медицинских и образовательных учреждений. В-третьих, и это критически важно, социоэкономический статус семьи, определяемый через образование родителей и доход на одного члена семьи.
Для оценки когнитивного развития использовался тест SON-R (2–8 лет) — невербальный тест интеллекта, включающий шесть подтестов на пространственные способности и логическое мышление. Этот инструмент был выбран за его кросс-культурную валидность и применимость в разных странах. Данные анализировались с помощью моделирования структурными уравнениями (SEM) — статистического метода, позволяющего одновременно оценить взаимосвязи между множеством переменных.

Неожиданные результаты: СЭС превосходит все

Результаты исследования оказались неожиданными для тех, кто верит в автоматические преимущества городской среды. Модель показала отличное соответствие данным (CFI = 0.99, RMSEA = 0.04, SRMR = 0.04), что указывает на надежность выводов. Однако структура взаимосвязей удивила даже авторов.
Социоэкономический статус семьи оказался единственным значимым предиктором когнитивного развития детей (стандартизованный коэффициент = 0.32, p < 0.05). Это означает, что дети из семей с более высоким уровнем образования родителей и большим доходом демонстрировали существенно лучшие когнитивные навыки независимо от того, где они жили. Эффект оставался значимым даже при контроле возраста и пола ребенка.
В то же время ни скученность (стандартизованный коэффициент = 0.06, p = 0.50), ни доступ к институтам (стандартизованный коэффициент = –0.05, p = 0.52) не показали статистически значимой связи с когнитивным развитием. Иными словами, сам факт проживания в более плотно населенном районе или близость к школам и больницам не гарантировали детям лучшего когнитивного старта. Интересно, что скученность и доступ к институтам были позитивно связаны между собой (ковариация = 0.75), а скученность коррелировала с СЭС (ковариация = 0.35), что подтверждает: в городских районах действительно больше услуг и более обеспеченные семьи, но это не конвертируется напрямую в когнитивные преимущества для всех детей.
Для проверки этого вывода исследователи построили альтернативную, более простую модель, включающую только СЭС, возраст и пол ребенка. Эта упрощенная модель оказалась даже более экономной (AIC = 3321.32 против 5993.84 у сложной модели), сохранив при этом отличное соответствие данным. Такой результат подтверждает центральную роль СЭС: урбанизация влияет на развитие детей преимущественно через социоэкономическое неравенство.

Почему бедность сильнее географии

Как объяснить эти находки? Авторы предлагают несколько механизмов, через которые социоэкономический статус влияет на когнитивное развитие. Во-первых, семьи с большими экономическими ресурсами могут обеспечить детям когнитивно обогащенную среду: книги, развивающие игрушки, образовательные занятия. Во-вторых, высокообразованные родители с достаточным доходом лучше используют городские возможности — они знают, как получить доступ к качественным услугам, имеют социальные связи и культурный капитал.
С другой стороны, бедность создает множественные барьеры. Финансовые трудности повышают родительский стресс, что может проявляться в более жестких практиках воспитания и ослабленной эмоциональной связи с ребенком. Родители из малообеспеченных семей часто работают на нескольких низкооплачиваемых работах с ненормированным графиком, что истощает их физические и психологические ресурсы. При миграции в города такие семьи обычно селятся в неблагополучных районах с плохой инфраструктурой, фактически не получая доступа к тем самым городским преимуществам, ради которых они переехали.
Специфика Бутана добавляет еще один важный нюанс. В стране, переживающей быструю глобализацию, спрос на образованную и квалифицированную рабочую силу растет беспрецедентными темпами. Это может усиливать влияние образовательных и экономических ограничений родителей на возможности детей. Одновременно Бутан предоставляет бесплатное здравоохранение и образование, что отчасти объясняет отсутствие прямого эффекта доступа к институтам: когда базовые услуги доступны всем, различия возникают не из-за физической близости к школе или больнице, а из-за способности семей эффективно использовать эти ресурсы.

Ограничения: что это исследование не доказывает

Авторы честно признают ограничения своей работы. Во-первых, это корреляционное исследование, которое не может установить причинно-следственные связи. Возможно, более обеспеченные и образованные семьи изначально выбирают определенные районы для проживания, или существуют неизмеренные третьи переменные. Лонгитюдные исследования необходимы для понимания направления влияния.
Во-вторых, Бутан находится на ранних стадиях урбанизации, где плотность населения все еще относительно низкая. Негативные факторы, типичные для густонаселенных мегаполисов — загрязнение воздуха, шумовое загрязнение, недостаток зеленых зон — здесь могут быть выражены недостаточно сильно, чтобы влиять на развитие детей. В более урбанизированных странах баланс факторов может быть иным.
В-третьих, исследование фокусировалось на традиционных показателях когнитивного развития и не учитывало адаптивные навыки и сильные стороны, которые дети из малообеспеченных семей могут развивать в ответ на жизненные трудности. Современные исследования показывают, что дети, выросшие в условиях ограниченных ресурсов, часто демонстрируют повышенную устойчивость, внимательность к угрозам и другие адаптивные способности.

Что это значит для политики и практики

Результаты исследования имеют важные практические импликации. Они показывают, что простое строительство школ и больниц в урбанизирующихся регионах недостаточно для обеспечения равных возможностей развития детей. Пока сохраняется глубокое социоэкономическое неравенство, урбанизация может не только не сократить, но и усилить разрыв в развитии между детьми из бедных и обеспеченных семей.
Для стран Глобального Юга, переживающих быструю урбанизацию, это означает необходимость комплексных социальных программ. Недостаточно обеспечить физический доступ к услугам — нужны меры, повышающие доходы семей, программы денежных трансфертов, поддержка родительских практик, доступное дошкольное образование высокого качества. Политика, направленная на сокращение бедности и поддержку психологического благополучия родителей, может дать больший эффект для развития детей, чем инвестиции в инфраструктуру.
В более широком контексте исследование напоминает о универсальности вызовов, связанных с бедностью. Независимо от того, растет ли ребенок в урбанизирующемся Бутане или постиндустриальной Европе, нехватка образования и экономических ресурсов создает серьезные препятствия для развития. Это согласуется с целями устойчивого развития ООН, подчеркивающими необходимость борьбы с бедностью и неравенством во всем мире.

Простая истина за сложными моделями

Возможно, наиболее важным выводом этого исследования является его простота за внешней методологической сложностью. Прошлые работы, фокусировавшиеся на отдельных аспектах урбанизации без учета социоэкономического статуса, могли упускать очевидное: быть бедным и необразованным тяжело везде. Это влияет на родителей и детей по всему миру, независимо от степени урбанизации их общества.
Исследование не отрицает, что общественные переходы, связанные с урбанизацией, тривиальны. Напротив, оно предупреждает: в период быстрых изменений общества рискуют усугубить несправедливость, оставляя позади тех, у кого меньше образования и ресурсов. Город не делает детей умнее автоматически — он лишь увеличивает разрыв между теми, кто может воспользоваться его преимуществами, и теми, кто не может.
Авторы: Sen, U., Wangchuk, Dorji, N., Nyström, P., Hellberg, J., & Gredebäck, G.
Название: Urbanization and Child Development: Investigating Socioeconomic, Structural, and Environmental Influences on Cognitive Development
Журнал: Developmental Science, 2025
DOI: https://doi.org/10.1111/desc.70112
]]> Два лица неопределенности: как страх неизвестного связан с компульсиями при ОКР https://soznanienauka.ru/news/23 https://soznanienauka.ru/news/23?amp=true Wed, 24 Dec 2025 14:00:00 +0300 Наталья Перминова Клиническая психология

Два лица неопределенности: как страх неизвестного связан с компульсиями при ОКР

Новое исследование показывает, что существуют два различных типа непереносимости неопределенности при обсессивно-компульсивном расстройстве (ОКР), и один из них особенно тесно связан с навязчивыми действиями. Работа команды из Центра психического здоровья и зависимостей в Торонто опубликована в Journal of Clinical Psychology и проливает свет на то, какие когнитивные механизмы стоит учитывать при лечении ОКР.

Неопределенность как ядро тревоги

Представьте, что вы не можете выйти из дома, пока не проверите плиту ровно семь раз. Или моете руки до крови, потому что не уверены, достаточно ли они чисты. За этими изнуряющими ритуалами стоит не просто иррациональный страх — это фундаментальная неспособность переносить неопределенность. Именно непереносимость неопределенности считается сегодня одним из ключевых трансдиагностических факторов тревожных расстройств.
Непереносимость неопределенности определяется как индивидуальная неспособность выдерживать негативную реакцию, вызванную ощущением отсутствия важной информации, которая подпитывается восприятием неопределенности. Люди с высокой непереносимостью неопределенности воспринимают саму неизвестность как угрозу. Хотя изначально этот конструкт изучался в контексте генерализованного тревожного расстройства (ГТР) и патологического беспокойства, последние годы исследователи обнаружили его значимую роль и при ОКР. Более того, показатели непереносимости неопределенности у людей с ОКР сопоставимы с таковыми при ГТР.
Однако большинство работ рассматривало непереносимость неопределенности как единый феномен. Между тем, исследования последних лет выявили, что она состоит из двух различных измерений — проспективного и ингибиторного. Проспективная непереносимость неопределенности связана с тревогой по поводу будущих событий, желанием предсказуемости и активным поиском определенности. Ингибиторная непереносимость неопределенности проявляется в поведенческой заторможенности и избегании — своего рода «параличе неопределенности», когда человек буквально не может действовать, столкнувшись с неизвестностью.
Теоретически можно предположить, что при ОКР более важна именно проспективная непереносимость — ведь компульсии часто представляют собой активные попытки увеличить определенность и снизить тревогу, а не пассивное избегание. Однако эмпирических данных о том, как эти два типа непереносимости неопределенности связаны с симптомами ОКР и изменяются в ходе терапии, крайне мало.

Что и как изучали

Исследователи из Торонто пригласили к участию 59 человек с подтвержденным диагнозом ОКР, которые обратились за лечением в специализированную клинику. Диагноз верифицировался с помощью структурированного клинического интервью для DSM-5. Участники были преимущественно белыми канадцами (71%), средний возраст составил 34 года, большинство имели высшее образование, 54% были женщинами. Важная деталь: 87% участников на момент начала исследования принимали психиатрические препараты, преимущественно антидепрессанты.
Все участники прошли 12 сеансов групповой когнитивно-поведенческой терапии в группах по 8-10 человек. Программа включала психообразование, построение иерархии экспозиций, экспозицию с предотвращением реакций, когнитивные интервенции и профилактику рецидивов. Начиная с третьей сессии, пациенты приступали к выполнению экспозиций с домашними заданиями между встречами. Эта мануализированная программа в предыдущих исследованиях демонстрировала значимое снижение симптомов ОКР.
Для оценки непереносимости неопределенности использовалась краткая версия шкалы IUS-12, которая включает две подшкалы: пять пунктов для измерения ингибиторной непереносимости (например, «когда приходит время действовать, неопределенность парализует меня») и семь пунктов для проспективной (например, «нужно всегда смотреть вперед, чтобы избежать сюрпризов»). Тяжесть ОКР оценивалась самоотчетной версией шкалы Йеля-Брауна, которая отдельно измеряет выраженность обсессий и компульсий. Обе методики обладают хорошей надежностью и валидностью. Оценка проводилась в начале и в конце лечения.

Что показали результаты

Анализ данных выявил несколько важных закономерностей. Во-первых, в ходе терапии значимо снизились как общие показатели непереносимости неопределенности, так и обе её субшкалы. Общая непереносимость уменьшилась с величиной эффекта d=0,40 (что соответствует малому-среднему размеру эффекта), проспективная — d=0,34, ингибиторная — d=0,43. Для сравнения, симптомы ОКР снизились с впечатляющей величиной эффекта d=1,47 для общего балла, d=1,41 для обсессий и d=1,25 для компульсий. Иными словами, когнитивно-поведенческая терапия оказалась чрезвычайно эффективной в отношении симптомов ОКР и умеренно эффективной для снижения непереносимости неопределенности.
Но особенно интересными оказались корреляционные паттерны, которые различались до и после лечения. В начале терапии общая тяжесть ОКР коррелировала с общей непереносимостью неопределенности (r=0,28, p<0,05) и конкретно с проспективной непереносимостью (r=0,29, p<0,05), но не с ингибиторной. Когда исследователи отдельно проанализировали обсессии и компульсии, картина стала еще яснее: выраженность обсессий не была связана ни с одним типом непереносимости неопределенности, тогда как тяжесть компульсий значимо коррелировала именно с проспективной непереносимостью (r=0,31, p<0,05), но не с ингибиторной. Это согласуется с теоретическими предположениями о том, что компульсивные ритуалы представляют собой активные стратегии поиска определенности.
После завершения терапии корреляционная картина изменилась. Теперь общая тяжесть ОКР по-прежнему коррелировала с общей непереносимостью неопределенности (r=0,38, p<0,01), но появились новые связи. Выраженность обсессий стала значимо коррелировать с ингибиторной непереносимостью (r=0,37, p<0,01) и с общим показателем непереносимости (r=0,33, p<0,05), хотя связь с проспективной непереносимостью осталась на уровне тенденции. Что касается компульсий, они теперь коррелировали как с проспективной (r=0,32, p<0,05), так и с ингибиторной (r=0,41, p<0,01) непереносимостью неопределенности.
Эта смена паттерна заслуживает внимания. Похоже, что по мере того, как когнитивно-поведенческая терапия помогает людям снижать компульсивное поведение через экспозицию с предотвращением ответа, роль ингибиторной непереносимости — склонности к избеганию и поведенческой заторможенности — становится более явной. Возможно, когда активные компульсивные ритуалы редуцируются, остаточные тенденции к избеганию и нерешительность выходят на первый план как предикторы остаточной симптоматики.

Предсказывает ли непереносимость неопределенности исход терапии?

Иерархический регрессионный анализ не выявил, что исходные уровни непереносимости неопределенности предсказывали тяжесть ОКР после лечения при контроле исходной тяжести расстройства. Это касалось как общего показателя, так и обеих субшкал. Иными словами, то, насколько человек плохо переносит неопределенность в начале терапии, не дает нам дополнительной информации о том, насколько успешным будет его лечение. Это отличается от некоторых предыдущих исследований, которые находили предиктивную ценность непереносимости неопределенности, но согласуется с другими работами, показавшими смешанные результаты. Возможно, связь опосредуется другими переменными, такими как коморбидные расстройства или дополнительные когнитивные факторы.
Однако картина кардинально меняется, когда мы смотрим не на исходные уровни, а на изменения. Изменения в проспективной непереносимости неопределенности оказались значимо связаны с изменениями в общей тяжести ОКР (β=0,30, p<0,05). Когда исследователи детализировали этот анализ, выяснилось, что снижение проспективной непереносимости ассоциировано со снижением компульсий (β=0,30, p<0,05), но не обсессий. В то же время изменения в ингибиторной непереносимости не были связаны ни с общим улучшением, ни с изменениями в обсессиях или компульсиях. Связь между изменениями в общей непереносимости неопределенности и улучшением симптомов ОКР находилась на границе значимости (p=0,055).

Курица или яйцо?

Важно подчеркнуть критическое ограничение этого исследования: его корреляционный дизайн не позволяет делать выводы о причинно-следственных связях или темпоральной последовательности изменений. Авторы честно признают, что не могут сказать, предшествует ли снижение непереносимости неопределенности улучшению симптомов ОКР, или, наоборот, редукция симптомов ведет к тому, что человек начинает лучше переносить неопределенность.
Существующие исследования дают противоречивые данные об этом направлении связи. В одной ретроспективной работе участники сообщали, что повышенная непереносимость неопределенности проявилась после первых симптомов ОКР, но до развития полной клинической картины расстройства. Вильгельм и коллеги обнаружили, что в ходе когнитивной терапии изменения в непереносимости неопределенности предшествовали изменениям симптомов ОКР. Однако другие исследования, использовавшие экспозицию с предотвращением реакций, не подтвердили, что изменения в непереносимости неопределенности предшествуют улучшению симптомов ОКР.
Возможно, экспозиция с предотвращением ответа является главной силой, движущей изменения в ОКР, и редукция симптомов ОКР затем ведет к снижению непереносимости неопределенности. В текущем исследовании симптомы ОКР снизились значительно сильнее, чем показатели непереносимости неопределенности, что можно трактовать в пользу этой гипотезы. Напрямую воздействуя на симптомы ОКР, когнитивно-поведенческая терапия может вторично уменьшать непереносимость неопределенности — например, снижая потребность контролировать или избегать неопределенность и уменьшая дистресс, связанный с неизвестностью.
Альтернативное объяснение состоит в том, что более скромное снижение непереносимости неопределенности по сравнению с симптомами ОКР говорит о том, что когнитивно-поведенческая терапия лишь косвенно влияет на когнитивные структуры, связанные с непереносимостью неопределенности, и что она является предрасполагающим или поддерживающим фактором для симптомов ОКР. Исследования вне контекста ОКР показывают, что возможна и двунаправленная связь: в неклинической выборке Дюга и коллеги выявили реципрокные отношения между непереносимостью неопределенности и беспокойством, где изменения в одной переменной частично объясняли изменения в другой. Впрочем, в клинической выборке с ГТР такая темпоральная последовательность не подтвердилась.

Ограничения и направления будущих исследований

Несмотря на ценность полученных данных, исследование имеет существенные ограничения. Во-первых, выборка из 59 человек из специализированной клиники третичного уровня является скромной по размеру и может ограничивать обобщаемость результатов. Ограниченная статистическая мощность особенно критична для интерпретации отсутствия значимых эффектов для ингибиторной непереносимости неопределенности — возможно, эффект просто слишком мал, чтобы его обнаружить с таким размером выборки.
Во-вторых, исследование полагалось исключительно на самоотчетные меры, что может вносить субъективные искажения. Включение клинических оценок или объективных поведенческих мер могло бы усилить валидность результатов. В-третьих, корреляционный дизайн с измерениями только в двух точках не позволяет установить причинность. Для прояснения механизмов связи необходимы лонгитюдные исследования с более частыми замерами или экспериментальные дизайны, которые напрямую манипулируют непереносимостью неопределенности.
Авторы также не собирали информацию об изменениях в медикаментозной терапии в ходе лечения, хотя большинство участников принимали антидепрессанты. Это затрудняет выводы о специфическом вкладе когнитивно-поведенческой терапии в наблюдаемые изменения. Наконец, не исследовались потенциальные медиаторы или модераторы связи между непереносимостью неопределенности и ОКР, такие как коморбидные диагнозы, сенситивность к тревоге или толерантность к дистрессу. Эти факторы могли бы дать более полное понимание механизмов.

Практическое значение

Результаты исследования открывают несколько направлений для клинической практики. Во-первых, сам факт значимого, хотя и умеренного, снижения непереносимости неопределенности демонстрирует, что этот трансдиагностический когнитивный фактор уязвимости поддается модификации в ходе лечения. Хотя когнитивно-поведенческая терапия для ОКР фокусируется прежде всего на экспозиции с предотвращением реакций, интеграция интервенций, специально нацеленных на непереносимость неопределенности, могла бы потенциально усилить эффект лечения. Например, можно использовать когнитивную реструктуризацию, фокусированную на неопределенности, или поведенческие эксперименты, направленные на проспективную непереносимость неопределенности, чтобы дополнительно редуцировать компульсивное поведение.
Во-вторых, полученные данные подчеркивают важность дифференциального рассмотрения проспективной и ингибиторной непереносимости неопределенности в контексте симптоматики ОКР. Более сильная связь проспективной непереносимости с компульсиями предполагает, что работа с упреждающими страхами относительно неопределенности может облегчить компульсивное поведение. С учетом того, что ингибиторная непереносимость неопределенности может играть важную роль в остаточной симптоматике ОКР, представляется целесообразным не только редуцировать компульсии через экспозицию с предотвращением ответа, но и активно поощрять пациентов приближаться к неопределенности, чтобы научиться толерантности к сопутствующему эмоциональному дискомфорту.
Наконец, учитывая связь между изменениями в проспективной непереносимости неопределенности и улучшением симптомов ОКР, особенно компульсий, мониторинг непереносимости наряду с традиционными мерами симптомов ОКР может предоставить дополнительную информацию о прогрессе терапии. Это не означает, что высокая исходная непереносимость неопределенности должна рассматриваться как предиктор плохого прогноза — исследование не подтвердило такую связь. Скорее, отслеживание динамики этого показателя может помочь клиницистам понять, какие когнитивные изменения сопровождают поведенческие улучшения.

В поисках определенности о неопределенности

Исследование Лапосы и Пуччинелли расширяет наше понимание динамических отношений между непереносимостью неопределенности и симптомами ОКР. Результаты показывают, что проспективная и ингибиторная непереносимость неопределенности не просто статические черты, а изменяемые конструкты, которые трансформируются параллельно с симптомами в ходе когнитивно-поведенческой терапии. Особенно примечательна связь изменений в проспективной непереносимости — тенденции беспокоиться о будущих неопределенностях и искать предсказуемости — с редукцией компульсивного поведения.
Впрочем, вопрос о том, является ли эта связь причинной и в каком направлении она работает, остается открытым. Снижение проспективной непереносимости неопределенности может способствовать уменьшению компульсий, давая людям возможность отказаться от ритуалов, направленных на достижение определенности. Но столь же вероятно, что успешное сопротивление компульсиям в процессе экспозиции учит мозг, что неопределенность переносима, что вторично снижает непереносимость неопределенности. А возможно, обе переменные изменяются взаимозависимо, подкрепляя друг друга в процессе выздоровления.
Эта неопределенность относительно механизмов парадоксальным образом подчеркивает центральную тему исследования: способность переносить то, чего мы не знаем наверняка. Для людей с ОКР научиться жить с неопределенностью — не абстрактная философская задача, а конкретный навык выживания, который позволяет выйти из замкнутого круга проверок, очищений и ментальных ритуалов. И если это исследование чему-то нас учит, так это тому, что такое научение возможно, хотя пути к нему могут быть различными.
Авторы: Laposa, J. M., & Puccinelli, C.
Название: Examining the Relationship Between Prospective and Inhibitory Intolerance of Uncertainty, Obsessive Compulsive Disorder Symptoms and Treatment Outcome
Журнал: Journal of Clinical Psychology, 2025
DOI: https://doi.org/10.1002/jclp.70081
]]> Как измерить командную работу на трёх языках: новый адаптивный тест для мультикультурных команд https://soznanienauka.ru/news/24 https://soznanienauka.ru/news/24?amp=true Mon, 29 Dec 2025 09:00:00 +0300 Наталья Перминова Организационная психология

Как измерить командную работу на трёх языках: новый адаптивный тест для мультикультурных команд

Исследователи из Испании, Китая и США создали компьютерный адаптивный тест для оценки командных компетенций, который одинаково работает в разных культурных контекстах. Инструмент может революционизировать отбор персонала и развитие навыков в международных компаниях, сокращая время тестирования без потери точности.
В современном глобализированном мире командная работа превратилась из желательного навыка в необходимость. Более того, команды всё чаще становятся мультикультурными — сотрудники из разных стран работают над общими проектами, и культурные различия могут как обогатить команду, так и создать трудности. Однако существующие инструменты оценки командных навыков имеют серьёзное ограничение: большинство из них разработаны в одной стране (обычно англоязычной) и затем просто переводятся на другие языки. Такой подход не учитывает культурные особенности восприятия и проявления командных компетенций.
Дэвид Агуадо из Мадридского автономного университета и его коллеги из Испании, Китая и США решили эту проблему, создав CAT-TWC (Computerized Adaptive Test for measuring Teamwork Competency) — компьютерный адаптивный тест, который обеспечивает сопоставимые результаты независимо от культурного фона испытуемого. Исследование опубликовано в Human Resource Management Journal в 2025 году.

Что стоит за командными компетенциями

Авторы опирались на модель Стивенса и Кэмпиона, предложенную ещё в 1994 году, но сохраняющую актуальность. Эта модель выделяет пять ключевых компетенций эффективной командной работы: разрешение конфликтов, совместное решение проблем, коммуникация, постановка целей и управление результативностью, а также планирование и координация задач. Первые три относятся к межличностному взаимодействию, последние две — к самоуправлению команды.
Традиционные тесты командных навыков страдают рядом недостатков. Некоторые измеряют скорее знания о командной работе, чем реальное поведение. Другие ограничены узким диапазоном измерения или требуют оценки со стороны коллег, что не всегда практично. Большинство разработано с использованием классической теории тестирования, которая не позволяет создавать адаптивные версии и обеспечивать кросс-культурную сопоставимость результатов.

Как проводилось исследование

Работа состояла из двух независимых исследований. В первом участвовали 1178 человек из трёх стран: 311 испанцев, 526 китайцев и 341 американец. Все были студентами бакалавриата и магистратуры. Исследователи разработали банк из 255 вопросов, описывающих конкретное поведение в командной работе (например, «Я предлагаю конструктивные решения, когда в команде возникают разногласия»). Участники оценивали, как часто они демонстрируют такое поведение по четырёхбалльной шкале.
Авторы использовали современный психометрический подход — теорию моделирования ответов на задания (Item Response Theory, IRT). В отличие от классической теории тестов, IRT позволяет оценивать, насколько каждый вопрос точно измеряет компетенцию на разных уровнях её развития. Это даёт возможность создавать компьютерные адаптивные тесты, которые автоматически подбирают следующий вопрос в зависимости от предыдущего ответа, как опытный интервьюер.
Критически важным этапом стал анализ дифференциального функционирования заданий (DIF) — проверка того, не работают ли одни и те же вопросы по-разному в разных культурах. Из первоначальных 255 вопросов после всех проверок осталось 175, в среднем по 33 вопроса на каждую компетенцию.

Ключевые результаты

Конфирматорный факторный анализ подтвердил пятифакторную структуру модели во всех трёх выборках. Показатели соответствия были хорошими: индекс CFI составил 0,98 для Испании, 0,99 для Китая и 0,97 для США. Анализ инвариантности измерений показал, что тест действительно измеряет одни и те же конструкты в разных культурах.
Важно отметить, что хотя некоторые вопросы демонстрировали дифференциальное функционирование в разных странах, это практически не влияло на итоговые оценки компетенций. Средние различия между оценками, полученными с учётом DIF и без него, были незначительны. Например, испанцы в среднем получили более высокие баллы по всем компетенциям по сравнению с китайцами и американцами, но эти различия отражают реальные культурные различия в проявлении командных навыков, а не погрешность измерения.
Во втором исследовании приняли участие 73 профессионала, работающих в 26 мультикультурных командах. Результаты показали, что CAT-TWC обладает конвергентной валидностью — его показатели коррелируют с командным поведением, оцененным коллегами через другую методику (ITP-метрики). Межличностные компетенции (разрешение конфликтов, совместное решение проблем, коммуникация) положительно связаны с коммуникативным поведением. Компетенции самоуправления (постановка целей и планирование) коррелируют с поведением, направленным на поддержание высоких стандартов работы команды.
CAT-TWC также продемонстрировал предсказательную валидность. Компетенция «постановка целей и управление результативностью» предсказывала индивидуальную производительность (объяснённая дисперсия 34,8%) и индивидуальную адаптивность (26,8%). На командном уровне те же компетенции предсказывали адаптивность команды (14,9% дисперсии).
Особенно впечатляющим оказался показатель инкрементной валидности: CAT-TWC увеличил объяснённую дисперсию индивидуальной производительности с 20% до 56% по сравнению с ITP-метриками. Для командных результатов (общая производительность и адаптивность команды) прирост составил 14%.

Как это работает и почему это важно

Адаптивность теста — его ключевое преимущество. Вместо того чтобы отвечать на все 175 вопросов, испытуемый получает только те, которые максимально информативны для его уровня компетенции. Тест останавливается, когда достигается заданная точность измерения (стандартная ошибка ≤ 0,40). На практике это означает, что для надёжной оценки требуется в среднем 20-30 вопросов вместо всех 175, что экономит время и снижает утомляемость респондентов.
Авторы честно признают, что их тест не предсказывает командные процессы, такие как доверие в команде или конфликты. Это логично: такие процессы возникают из взаимодействия членов команды и не зависят исключительно от индивидуальных компетенций. Кроме того, CAT-TWC не добавляет инкрементной валидности при прогнозе командных установок (например, удовлетворённости командой или командной уверенности).

Ограничения и осторожность в выводах

Исследование имеет несколько важных ограничений. Во-первых, модель Стивенса и Кэмпиона не охватывает все аспекты командной работы. Например, в неё не входят взаимное доверие, способность формировать общие ментальные модели, поддерживающее поведение или командное лидерство — факторы, которые также критически важны для эффективности команд.
Во-вторых, выборка второго исследования была небольшой (73 человека в 26 командах), причём количество участников от каждой команды варьировалось от 1 до 6. Это ограничивает возможности для анализа на командном уровне и требует репликации результатов на более крупных выборках.
В-третьих, в исследовании использовалась самооценка для большинства переменных, что может приводить к систематическим смещениям из-за социальной желательности ответов. Хотя для оценки командного поведения привлекались коллеги, индивидуальная производительность и командные результаты измерялись через самоотчёты.
Наконец, три страны, включённые в исследование, не исчерпывают культурное разнообразие планеты. Необходима проверка инструмента на выборках из других регионов — Африки, Латинской Америки, Ближнего Востока.

Что это значит для практики

Для HR-специалистов и менеджеров CAT-TWC открывает новые возможности. Инструмент эффективен для массового подбора персонала, когда нужно быстро оценить множество кандидатов. Он полезен в процессах оценки потенциала сотрудников, предоставляя неинвазивную и легко применимую методику. При формировании команд CAT-TWC помогает выявить людей с сильными и слабыми сторонами в разных аспектах командной работы, что важно для сбалансированного состава.
Тест также можно использовать в обучении и развитии персонала. Он позволяет диагностировать потребности в тренингах командных навыков и оценивать их эффективность, предоставляя участникам обратную связь. В контексте международных компаний, где сотрудники из разных культур работают вместе, возможность получить сопоставимые оценки особенно ценна — это помогает избежать предвзятости при отборе и оценке, связанной с культурными различиями.
Это исследование показывает, что психология труда движется к более точным, эффективным и культурно-чувствительным инструментам. В мире, где командная работа становится всё более разнообразной и распределённой, такие методы не роскошь, а необходимость.
Авторы: Aguado, D., Rico, R., Nieto, M. D., Xie, X.-Y., & Salas, E.
Название: Measuring Teamwork Competencies Cross-Culturally Through Computerized Adaptive Testing: Implications for Human Resource Management.
Журнал: Human Resource Management Journal.
DOI: https://doi.org/10.1111/1748-8583.70027
]]>